Ее называли Беатриче...
|
Примеры я еще приведу, а пока о личном — о нашей первой встрече, которая состоялась летом 1989 года в Вологде, куда она приезжала по приглашению местного музея-заповедника (Шаламовского дома как такового, как места памяти, еще не было). После общего разговора в музее она согласилась побеседовать со мной вечером в гостинице.
Была тогда такая гостиница «Северная», в бывшем шикарном «Золотом якоре», где когда‑то жил сосланный из Киева философ-аристократ Н. Бердяев. Номер у Ирины Павловны был совсем не бердяевский — какая‑то убогая, узкая, как пенал, комнатка с тумбочкой, железной кроватью и тараканами, которые нахально ползали по плинтусам. Но мы на это внимания не обращали, и разговор, рассчитанный «на часок», длился почти три часа. Это было не журналистское интервью, а просто душевная беседа о Шаламове, о его личности, только что открывшейся широкому миру (в 1988 году «Наше наследие» опубликовало «Четвертую Вологду», и из журналов потоком хлынули «Колымские рассказы»). Я уходил домой поздним вечером совершенно ошарашенный — и массой неведомых мне фактов биографии писателя, и удивительной доверительностью, с какой рассказывала все это Ирина Павловна (как‑то сразу почувствовав в собеседнике «русского мальчика», хотя уже немолодого, вечного идеалиста, искателя высших истин), и драгоценным подарком — только что вышедшей книгой рассказов Шаламова «Левый берег». Потом, даже при последней встрече в ноябре 2010 года в Москве, она всегда вспоминала эту нашу гостиничную беседу: «А помните, как все начиналось?..»
Как же не помнить такое — первое, из живых уст, настоящее открытие Шаламова не только как писателя, но и как человека, которого и доныне считаешь самым важным и самым интересным в мире? А то, что было потом — и установка мемориальной доски на доме Шаламова в 1990 году (куда Ирина Павловна приезжала вместе со скульптором Ф. Сучковым, тоже бывшим лагерником), и первая Шаламовская конференция в Вологде 1991 года, после которой мы вместе с Ириной Павловной и двумя дальними родственницами Шаламова отправились в дальнее путешествие по местам его предков, в «усть-сысольскую глушь» нынешней Коми республики, и наши общие хлопоты по восстановлению памятника на могиле Шаламова в Москве в 2001 году (он был сломан, украден — из‑за бронзы — криминальными элементами эпохи «первоначального накопления»), и множество других встреч, звонков, переписки, душевных разговоров за чаем — все от той гостиничной встречи, которую я рассматриваю как один из высших даров жизни.
О ее твердости и принципиальности. Один из самых показательных эпизодов: в 1995 году ей удалось с большим трудом опубликовать записные книжки Шаламова с его резко отрицательными отзывами о А. И. Солженицыне («Новый мир» категорически отказался печатать, пришлось обращаться в «Знамя», едва уговорила: это же Шаламов пишет, а не я — к нему все вопросы, он что, в самом деле, не имел права так думать?», — передавала мне она свои аргументы). Солженицын, вернувшийся тогда в Россию, был не просто кумиром, а некоей божественной, возвышавшейся над всем обществом, глыбой-человечищем, бросать какую‑то тень на коего считалось кощунством. Мы решили включить эти записные книжки во второй «Шаламовский сборник», выходивший в Вологде в 1997 г. «Знаете, пожалуй, я дам туда и свои воспоминания на тему «Шаламов и Солженицын», держать их неопубликованными больше нельзя», — писала она. Сборник вышел, но до Москвы, как оказалось, почти не дошел.
По случаю Вологду в тот момент посетил Н. А. Струве, давний верный приятель и служитель Солженицына по парижскому издательству «ИМКА-Пресс» (его угодливая роль и финансовые связи его патрона с секретными службами США были ярко раскрыты в воспоминаниях бывшего эмигранта В. Аллоя, опубликованных в альманахе «Минувшие годы» в 1998 году — на это указывала И. П. Сиротинская).
Струве тогда ездил по всей России новоявленным миссионером и торжественно «преподносил в дар» региональным библиотекам залежалый и ставший уже неактуальным товар своего издательства. На встрече в местной библиотеке я нахально решил сделать ему свой дар — «Шаламовский сборник» с двумя публикациями Ирины Павловны, касающимися Солженицына. Струве не мог не познакомить с ними «сокрушителя коммунизма» и «обустройщика России», поселившегося в заповедном уголке под Москвой (отведенном ему Б. Ельциным и Ю. Лужковым). Реакция Солженицына не заставила себя ждать. В № 4 «Нового мира» за 1999 год появились его мемуары «С Варламом Шаламовым» с «добавлением 1998 года», где упоминался и наш сборник. Автор громогласно негодовал по поводу отзывов Шаламова о себе как «дельце», недостойном писать о лагерях, отрицал свою, знаменитую теперь, фразу: «На Западе без религии не пойдет», и не мог не среагировать на весьма едкую и точную фразу из воспоминаний Сиротинской, касающуюся его стратегии: «На Западе важно было оказаться первым и как бы единственным». Не случайно уязвленный Солженицын решил по обычаю перейти на личности и высказал сомнения в добросовестности Сиротинской как публикатора («публикаторша» — уничижительно называл он ее).
Ирина Павловна не могла оставить без ответа столь оскорбительный публичный демарш. Ее письмо, напечатанное в № 9 «Нового мира» за тот же год в разделе «Из редакционной почты», я считаю самым ярким выражением той редкой твердости и принципиальности, которая была ей свойственна. На такие иронические слова, как: «А. И. Солженицын, безусловно, великий стратег и тактик, а Шаламов — всего лишь великий писатель» — надо было иметь мужество. По большому счету, в обстановке всеобщего тогдашнего идолопоклонства перед автором «Архипелага» и Нобелевским лауреатом, это был гражданский подвиг — увы, не сразу замеченный и оцененный. В том, что именно после ее публикаций отзывов Шаламова началась демифологизация роли и личности Солженицына в сознании российского общества, — ее несомненная историческая заслуга.
По издательским делам Ирине Павловне пришлось немало бывать за границей. А в том же 1999 году, летом, ее неожиданно пригласили в Рим на большую международную конференцию «10 лет после падения Берлинской стены». Она никогда не была политиком, общественным деятелем, и оказаться в компании таких представителей России, как Е. Т. Гайдар и А. Н. Яковлев, ей было не то, что неловко, а даже чуждо. На нее и смотрели как на «белую ворону», особенно после ее выступления. Все ждали обличений «советского тоталитаризма», а она говорила о пророчествах Шаламова, о том, что насилие Освенцима и Колымы вовсе не преодолено либерализированным мировым сообществом: «Балканские события, ракетно-бомбовые удары по Югославии стоят в том же ряду убийств и насилия над невинными жертвами. Международное право превращается в пустые слова. Однополюсный мир на нашей маленькой планете не гарантирует не только справедливости, но и жизни…»
Она говорила это и от себя, и, в первую очередь, от имени Шаламова, которого пытались притянуть к себе разные политические силы, но — безрезультатно. Ее тоже не удалось заманить ни правым, ни левым. Больше на политические форумы ее не приглашали.
Об Италии она всегда вспоминала с особым теплом. «Как могли там, в этой стране, так почувствовать Шаламова — удивительно! — говорила она, имея в виду все новые и новые издания переводов, расхватывавшихся читателями. А больше всего она гордилась тем, что знакомые итальянцы часто называли ее «Беатриче» — как музу великого Данте. «Так и показывают на улице: «Смотрите, Беатриче идет!» — солнечно улыбаясь, рассказывала она. Надо поблагодарить великодушных и искренних итальянцев за то, что они дали ей хоть на какие‑то мгновения ощутить высшую радость жизни (Шаламова в Италии приравнивают к Данте не только потому, что он прошел действительные круги ада, но и потому, что видят в нем потрясающего своей новизной художника — поэта прежде всего).
Говорить ли о грустном — к сожалению, о родном российском, то ли московском, то ли вологодском?
С Вологдой был пренеприятный, почти детективный случай. В 1996 году Вологодская картинная галерея (на чьем балансе и в чьем ведении находится Шаламовский дом) соблазнилась на предложение приобрести рукописи писателя. Предложение исходило от «частного лица» — как оказалось потом, офицера- пенсионера КГБ, который говорил, что «нашел рукописи в помойке» (!). На самом деле это был обыкновенный надсмотрщик за квартирой Шаламова, который, пользуясь болезнью и временным отсутствием хозяина, в конце 1970‑х годов украл эти тетради и теперь решил их (для блага себя и внуков) продать.
Как ни странно, сделка состоялась — галерея нашла спонсора и купила рукописи. С Сиротинской как правонаследницей всего созданного Шаламовым якобы «хотели, но не могли связаться». Руководитель галереи, коллекционер по страсти и по должности, но провинциал по сознанию и юридической неграмотности, радовался: «Теперь к нам поедут люди со всего мира, чтобы изучать Шаламова!» Как оказалось, в пачке тетрадей с черновыми вариантами стихотворений была и истинная драгоценность — тетрадь с записями «Что я видел и понял», представляющими сжатую квинтэссенцию шаламовского лагерного опыта (теперь она широко известна и вошла в шеститомник писателя).
Как среагировала на всю эту историю Ирина Павловна? Возмущению ее и обиде на, казалось бы, ставшую родной Вологду, не было предела. И саму акцию она назвала предельно жестко и определенно: «Это скупка краденого!» (Разве не чувствуется в этом ее настоящий характер?) Конфликт был разрешен только тогда, когда все рукописи по справедливости — без судов и дрязг — были отправлены туда, где они и должны были изначально находиться — в фонд Шаламова в РГАЛИ.
К счастью, я никоим образом не участвовал в истории со «сделкой», но привожу по автографу суровое письмо Ирины Павловны в связи с публикацией записи «Что я видел и понял» в третьем «Шаламовском сборнике»: «Если хотите, публикуйте с такой пометой: „Приобретено Вологодской картинной галереей у бывшего офицера КГБ, изъятое при несанкционированном обыске в отсутствие автора“. Только при этом условии разрешаю опубликовать эту вещь». Все было неукоснительно выполнено, причем, с текстологической правкой Ириной Павловной некоторых непроясненных мест рукописи.
Таков был ее профессионализм архивиста и такова непреклонность в отстаивании святого для нее — целостности наследия Шаламова. Это наследие, увы, (кроме сданного в свое время в РГАЛИ), потихоньку, как бы ненароком, растаскивалось, и лишь со временем, благодаря усилиям Ирины Павловны, было в основном восстановлено.
Приходится с сожалением констатировать, что в Москве ее сопровождал — как и Шаламова — густой и липкий поток сплетен, рожденных еще на старых «диссидентских» кухнях, где недоумевали: почему Шаламов исчез из их круга, что это за «ля фам» его «увела»? Ей приклеивали даже — по обычаю тех времен — и сотрудничество с КГБ, и «аморалку», и еще бог весть знает что. Афоризм Шаламова, перефразировавшего Маркса: «В мире всегда была идея, обладающая материальной силой, — это слух, сплетня. Материальная сила этой идеи очень велика» — коснулся Ирины Павловны самым непосредственным образом. Но она мало думала об этом — была слишком занята. Работа с архивом, издание неизвестного Шаламова являлось смыслом всех последних лет ее жизни. Помню, лишь, как она недоуменно, с обидой, среагировала на первые серии фильма Н. Досталя и Ю. Арабова «Завещание Ленина», где ее представили как одну из соперниц в борьбе за сердце старого Шаламова.
И последние годы, и сама смерть писателя тоже обросли невообразимым количеством слухов и малодостоверных, чисто субъективных версий. Люди, рассказывающие об этом трагическом периоде, ровно не замечают (или стараются не замечать) Сиротинской. Между тем, передаю свидетельство главного врача дома престарелых и инвалидов, располагавшегося на улице Вилиса Лациса, 3, где с 1979 года находился писатель (мы встречались с главврачом в 1989 году, во время съемок фильма): «Из навещавших Шаламова помню только Сиротинскую». Наверное, потому помнил, что она, как и свойственно действительно родному, заинтересованному человеку, всегда заходила к врачу узнать о состоянии здоровья Шаламова. А многие ходили в его палату прямиком, находя свой интерес, нередко выходивший за рамки простого сочувствия и помощи. Все это очень точно передает фраза из воспоминаний Ирины Павловны, впервые, в неполном виде, опубликованных в 1990 году в журнале «Литературное обозрение» и затем вошедших в первый «Шаламовский сборник»: «Бедная беззащитная его старость стала предметом шоу»…
Сегодня очевидно, что встреча Шаламова с Сиротинской в 1966 году стала спасением для писателя — выходом на совершенно иной круг жизни и новый, чрезвычайно плодотворный этап творчества. Об этом лучше всего говорит просто количество написанного им после 1966 года, не говоря уже о качестве — «Четвертная Вологда», «Вишера (Антироман)», сборник «Перчатка, или КР-2», «Воспоминания», многочисленные эссе, наброски, а может быть, главное — замечательные лирические стихи!
Обо всем этом и многом другом рассказывает полная книга воспоминаний И. П. Сиротинской «Мой друг Варлам Шаламов», выпущенная в 2006 году.
Друг — самое точное слово, когда речь идет о дружбе-любви, все грани которой совершенно не обязательно знать постороннему человеку. Они оказались необычайно близки — молодая «филологиня» и архивистка, сотрудница Центрального архива литературы и искусства, и суровый, недоступный для многих писатель-лагерник. Об их отношениях мало кто знал, и это было счастьем для обоих.
Еще раньше, даже на читательских встречах, Ирину Павловну деликатно спрашивали о «статусе» их отношений, о причинах конечного разрыва. Она всегда спокойно, с высоты своего жизненного женского опыта, говорила и о горячо разгоревшейся тогда «незаконной» любви, основанной прежде всего на духовной близости, и о том, что при расставании ей надо было думать прежде всего о детях — трех сыновьях, которые подрастали и требовали неустанной заботы.
С такой же, и еще большей откровенностью она рассказывает об этом в своей книге воспоминаний. Не столько ради того, чтобы избежать кривотолков, а ради того, чтобы передать ту высоту отношений, какая бывает между мужчиной и женщиной, если их объединяет общее поэтическое отношение к миру.
В книгу включена и переписка Сиротинской с Шаламовым, сугубо интимная, ярче всего раскрывающая степень их близости. Вот только один пример — письмо лета 1968 года, когда Сиротинская уехала отдыхать в Крым, а Шаламов, не имевший такой возможности, посылал ей едва ли не через день открытки и письма (она отвечала тем же):
«Дорогая Ира.
Получил сегодня утром твое письмо от 10 июля вместе с открыткой от 9-го с Генуэзской крепостью... В письме есть неожиданная тревожная нотка: «Слишком резко все переменилось, я словно проснулась. Вообще, в нашем счастье, в нашей любви слишком много от воображения». Я этого вовсе не считаю, но сердце даже засосало... Мне совсем не кажется, что она - от воображения, но, конечно, я могу судить только о себе. Чтобы тебя развлечь, посылаю свое июньское стихотворение:
Грозы с тяжелым градом,
Градом тяжелых слез.
Лучше, когда ты - рядом.
Лучше, когда - всерьез.
С Тютчевым в день рожденья,
С Тютчевым и с тобой.
С тенью своею, тенью,
Нынче вступаю в бой...
Дикое ослепленье
Солнечной правоты,
Мненья или сомненья -
Все это тоже ты...»
В воспоминаниях Ирины Павловны есть отдельная глава, посвященная этому стихотворению. 18 июня того же года они праздновали день рождения Варлама Тихоновича — ему исполнился 61 год, и гадали по сборнику стихов Тютчева, одного из любимых поэтов для обоих. На столе стояла фотография: Ирина у Вологодского кремля (это было вскоре после ее поездки в Вологду). «Было тогда светлое, счастливое время его жизни, тени Колымы отступили на время, — пишет она в своей книге. — Июнь 1968 он назвал лучшим месяцем своей жизни… Солнечная правота — это правота света, правота счастья».
В связи с поездкой Ирины в Вологду он писал: «Я думал, город давно забыт, встречи со старыми знакомыми [художником В. Н. Сигорским и его женой — прим. И. П. Сиротинской] никаких эмоций, ни подспудных, ни открытых у меня не вызывали — после смерти матери крест был поставлен на городе… А вот теперь, после твоей поездки — какие‑то теплые течения глубоко внутри… Удивительно здорово, что ты видела дом, где я жил первые пятнадцать лет своей жизни, и даже заходила в парадное (так оно раньше называлось) крыльцо с лестницей на второй этаж, с разбитым стеклом. Просто сказка. Белозерский камень мне потому менее дорог, чем камень у собора, на Белоозере я никогда не был, а у собора прожил пятнадцать лет. Деревьев там не было (с фасада дома). Никогда. Было гладкое поле, дорога. Куст боярышника под окнами. А дерево — тополь — был во дворе сзади дома…».
Эти детали чрезвычайно важны не только для нынешних музейщиков, пытающихся воссоздать исторический облик дома Шаламова, но и для понимания его отношения к родному городу. «Теплые течения глубоко внутри» — очень красноречивое признание. А слова о том, что «после смерти матери крест был поставлен на городе» нетрудно объяснить: свою мать Надежду Александровну он горячо любил, а после ее смерти (26 декабря 1934 года — Варлам приезжал из Москвы на похороны, это было его последнее свидание с родными местами) никого из близких в городе уже не осталось. Не забудем, что в декабре 1934 года, после убийства Кирова, в стране развернулась волна репрессий, жертвой которых вскоре, в 1937 году стал и Шаламов — его надолго, на шестнадцать лет, поглотила Колыма. После лагеря здоровье его было глубоко подорвано, он стал инвалидом (кроме глухоты — болезнь Меньера, связанная с нарушением координации движений), и всякие поездки, в том числе в Вологду, стали для него слишком тяжелы. Именно поэтому он так и не побывал больше в родном городе (мать и отец Шаламова, как установлено, были похоронены на Введенском кладбище, и в столетнюю годовщину писателя там поставлен памятный крест).
В переписке Шаламова и Сиротинской есть и другие отзывы писателя о Вологде. В том же 1968 году, в связи со смертью А. Яшина, он пытается дать оценку творчеству поэта, впадая при этом в некоторые крайности (связанные с общим отрицательным отношением к некрасовской традиции в поэзии — сам он принадлежал к другой, классической традиции, тесно переплетенной с художественными открытиями «серебряного века»). Важнее всего итог размышлений о Яшине: «Человек он был неплохой и притом мой земляк, вологжанин. Правда, он не из города, а из глубинки вологодской. Я же, если и вологжанин, то в той части, степени и форме, в какой Вологда связана с Западом, с большим миром, со столичной борьбой. Ибо есть Вологда Севера и есть Вологда высококультурной интеллигенции…».
Над этими характеристиками стоит поразмышлять, особенно в связи с извечной проблемой провинциализма и провинциальных, «местных» критериев в искусстве (да и «местечковых», наивно-корыстных интересов). Мы можем наглядно убедиться, что Шаламов изначально тяготел к «большому миру» (Запад здесь лишь метафора), и оттого значение его творчества осознается сегодня не только как общероссийское, но и как мировое. Общепринятым стало его восприятие как великого русского писателя, открывшего не только трагедию лагерей, но нашедшего для этого свою, чрезвычайно лаконичную и философски насыщенную, близкую всем людям, форму («как отделяется песок от золота при промывке», по выражению одного из американских рецензентов «Колымских рассказов»).
Открыть это значение писателя для всего мира помогла, в первую очередь, И. П. Сиротинская своим неустанным трудом по публикации наследия Шаламова, по расшифровке его многочисленных рукописей (почерк писателя в последние годы стал трудноразборчивым, и человеку, не знакомому издавна с особенностями письма Шаламова, просто непонятен).
Эта скрупулезная текстологическая работа велась в одиночку на протяжении почти двадцати лет, требовала громадных усилий, и в итоге, как уже было сказано, увенчалась изданием в 2006 году наиболее полного, шеститомного собрания сочинений писателя, куда вошло много ранее неизвестных произведений. Еще раньше, в 2001 году ею был опубликован том «Воспоминаний» Шаламова, куда, кроме прочего, вошли наброски письма писателя к Солженицыну, бесцеремонно объявившему на весь мир в 1972 году, что «Варлам Шаламов умер». Из этой публикации впервые стала известна чеканная формула Шаламова, обращенная к Солженицыну: «Я знаю точно — Пастернак был жертвой холодной войны, Вы — ее орудием».
Не менее важное значение имеют и ее усилия по раскрытию многих неизвестных эпизодов биографии писателя, прежде всего, связанных с его политическим преследованием. Итогом этого стала объемная «Новая книга», выпущенная в 2004 году, где опубликованы все следственные дела Шаламова. Как известно, таких дел, по которым он отбывал сроки, было три — 1929, 1937 и 1943 годов. По двум последним делам писатель был реабилитирован еще в 1956 году, а по первому делу (участие в антисталинской, так называемой «троцкистской» оппозиции) — лишь в 2000 году, во многом благодаря ее обращениям в ФСБ и Генеральную прокуратуру.
Главная ценность воспоминаний И. П. Сиротинской все же в другом — ей удалось донести до нас живой образ писателя с его необычайно прямым и независимым характером, с высочайшими нравственными и творческими устремлениями, редкими и непривычными для своего времени, что и обусловило в конце концов весь трагизм его судьбы. В свое время Шаламов признавался Сиротинской: «Ты подарила мне лучшие годы жизни». А ее книга завершается удивительно проникновенным и чистым, как на исповеди, признанием:
«Теперь, когда ему скоро исполнилось бы 100 лет, а нашей дружбе - 41 год, когда я вспомнила его слова, поступки, прочитала каждую строчку, написанную его рукой, я могу сказать - он был лучшим из людей ХХ века. Он был святым - неподкупным, твердым, честным - до мелочи - благородным, гениальным прозаиком, великим поэтом.
Я отдала тебе жизнь, друг мой Варлам, мой великий и добрый друг».
The copyright to the contents of this site is held either by shalamov.ru or by the individual authors, and none of the material may be used elsewhere without written permission. The copyright to Shalamov’s work is held by Alexander Rigosik. For all enquiries, please contact ed@shlamov.ru.