Ирина Сиротинская

Варлам Шаламов: миссия пророка не по плечу никому

«Как топчут дорогу по снежной целине? Впереди идет человек... поминутно увязая в рыхлом глубоком снегу.... По проложенному узкому и неверному следу двигаются пять-шесть человек... Они... идут так, чтобы растоптать снежную целину, место, куда еще не ступала нога человека... Каждый... должен ступить на кусочек снежной целины, а не в чужой след».

Это – написанное в далеком пятьдесят шестом – вступление к «Колымским рассказам» Варлам Шаламов закончил краткой ремаркой: «А на тракторах и лошадях ездят не писатели, а читатели».

Метафора? Фотографическое отражение действительности? Пожалуй, и то, и другое. Потому что сыну вологодского священника и бывшему участнику троцкистской оппозиции (в первый раз он был арестован за распространение ленинского «Письма к съезду»), шестнадцать лет проведшему «в снегах Колымы» (из них четырнадцать – в лагере), предстояло стать первооткрывателем «планеты Колыма» в мировой литературе. По крайней мере – одним из них.

Правда, читатели – в большинстве своем – узнали об этом уже после его смерти.

Конечно, здесь не обойтись без оговорок. Еще в семидесятые, когда русский оригинал «Колымских рассказов» распространялся главным образом в самиздате, американский филолог-русист Джон Глэд уже переводил их на английский. Правда, вспоминает он, печатать рассказы о лагерях никто не хотел: энтузиаст-переводчик получил восемь отказов, прежде чем найти издателя. Да и в восьмидесятом, когда американское издание шаламовской прозы все-таки вышло в свет, тираж составил всего две тысячи экземпляров.

Меняться ситуация начала лишь в горбачевские годы. Издайте Шаламова, издайте полностью, и мы поверим, что у вас настоящая гласность – подобные призывы нередко приходилось слышать архитектору перестройки и его соратникам, вспоминает Джон Глэд. «И неожиданно, – рассказывает Александр Ригосик, участвовавший в подготовке к печати произведений Шаламова, – к нам просто кинулись издатели. Начали звонить и просить: «Дайте нам что-нибудь пожестче...» Получили указание и бросились его выполнять...»

В чем главный секрет Шаламова-художника? По мнению Джона Глэда – в том, что он классическим русским языком – языком Пушкина и Тургенева – писал о сталинском лагере – немыслимом и беспрецедентном.

Повлиял ли Шаламов на других писателей? По мнению Джона Глэда, по крайней мере, в случае Сергея Довлатова это можно утверждать с полной уверенностью. «Правда, – вспоминает литературовед, – сам Довлатов это отрицал… Но так бывает почти всегда: мало кто из писателей готов признать, что на него кто-то оказал воздействие. Даже Набоков уверял, что не читал Кафку, хотя каждому, кто читал «Приглашение на казнь», ясно, что это абсурд…»

… Остаются, впрочем, и другие вопросы. И прежде всего – почему аудитория Шаламова долгие годы была сравнительно немногочисленной? И в частности – на фоне всемирной известности Александра Солженицына?

«Нежелание знать о самом страшном», – вот в чем здесь дело, – считает писатель Олег Хлебников. – Медленнее всего меняется сознание…». «И тут, – продолжает он, – нужен был какой-то мостик – для людей, которые еще недавно смотрели «Кубанских казаков»... Какая-то опора в сознании... И очевидно, что «Иван Денисович» Солженицына удовлетворял этой потребности – по крайней мере, частично…».

Не следует ли, однако, принять во внимание и политический контекст – как хрущевской оттепели, так и позднейших эпох? «Нет сомнения, – писал когда-то поэт Давид Самойлов, – что высшую точку хрущевизма могло бы обозначить и другое литературное произведение, кроме «Ивана Денисовича», например, рассказы Шаламова. Но до этого высший гребень волны не дошел. Нужно было произведение менее правдивое, с чертами конформизма и вуалирования, с советским положительным героем. Как раз таким и оказался «Иван Денисович»…».

Правда, сам автор «Ивана Денисовича» упрекал в «советскости» как раз Шаламова. «Ни в чем, ни пером, ни устно, – писал он, – не выразил (Варлам Шаламов – АП) оттолкновения от советской системы, не послал ей ни одного даже упрека, всю эпопею ГУЛАГА переводя лишь в метафизический план». И именно с вопроса об этой давней дискуссии начался разговор корреспондента Русской службы «Голоса Америки» с Ириной Павловной Сиротинской – хранительницей наследия Варлама Шаламова, его правопреемницей и комментатором его произведений.

Алексей Пименов: Ирина Павловна, вот два противоположных мнения. Кто прав?

Ирина Сиротинская: Ну что тут говорить? Конечно, Солженицын совершенно неправ. Уж кто сказал бескомпромиссно всю правду о лагерях, так это Варлам. А что касается самого Солженицына, то ведь «Иван Денисович» – произведение, так сказать, обтекаемое. Тут и положительный герой, и любовь к труду… В то время, как труд был там проклятием… И у Варлама ощущаешь – не просто интеллектуально, но всем сердцем – что это правда, бескомпромиссная правда. Правда трагическая: никакого просветления, никакого умиления. Никакого кусочка колбасы…

А.П.: Вот фрагмент из воспоминаний Сергея Неклюдова о В.Т. Шаламове: «Он одно время сотрудничал в «Новом мире», где ему давали читать рукописи на лагерную тему — как специалисту. Но ни единой его строчки, ни стихотворной, ни прозаической, там напечатано не было, даже не смотря на ходатайство такого крупного для Твардовского авторитета, как Солженицын. В общем, дальше людской не пускали». Чем это объяснить?

И.С.: Ну, во-первых, Солженицын никогда не отзывался о рассказах Шаламова… Да и не ему быть рецензентом Шаламова. Ведь Шаламов отказался от сотрудничества – от совместного писания «Архипелага Гулаг» – именно потому, что Солженицын не был в таком лагере – в колымском. Он был в Казахстане – и был бригадиром к тому же. На что сам Варлам Тихонович решительно не соглашался. Он сказал: «Бригадиром я не буду. Лучше умру». Потому что быть палкой в руках государства и выколачивать из доходяг какие-то нормы – это он считал для себя абсолютно неприемлемым.

А.П.: Почему же Шаламов не стал новомировским писателем?

И.С.: У «Нового мира» был один шанс – и он его использовал. Все-таки и Твардовскому, и «верхним мужикам» был, видимо, ближе образ крестьянина, который работает на совесть даже в лагере. Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и так далее…

А.П.: И поэтому не печатали Шаламова?

И.С.: Не печатали… Хотя рассказы лежали в отделах. А Твардовскому их не показывали. Видимо, считали их «непроходимыми». Все-таки у Шаламова – совершенно бескомпромиссная проза. А у Солженицына – нет. Там есть свет. Там и колбаской угощают, там работают на совесть… У Солженицына – есть проблески: вот они в шарашке беседуют… Умные люди. Можно мемуары писать в тюрьме – как в царские времена. Можно заниматься любимым трудом. Беседовать с друзьями. А у него просветов нет – кроме, конечно, хороших людей, которые были и там.

А.П.: В постсоветские времена Александр Солженицын контактировал с властью. Можете ли вы представить себе в этой роли Шаламова?

И.С.: Нельзя себе представить его в этой роли. Он считал, что не надо обращаться к людям с позиции пророка. Он говорил: поза пророка никому не по плечу…

А.П.: У Александра Галича есть песня, посвященная Шаламову – «Все не вовремя».Сохранились рассказы Галича об их встрече. А как Шаламов относился к Галичу?

И.С.: Вы знаете, я не сказала бы, что он относился к Галичу как-то… Возможно, относился с симпатией… Но он никогда о нем не говорил. Видимо, это было… ну, одно из таких светских знакомств. Может быть, они встречались у Надежды Яковлевны (Н.Я. Мандельштам – АП). Ведь у нее на кухне собирался весь диссидентский свет… К ней приезжали зарубежные корреспонденты, и это была такая маленькая форточка в свободный мир. Вот там он мог встречаться с Галичем. Или где-то в редакции, случайно… Но Шаламов о Галиче никогда не упоминал.

А.П.: Я позволю себе еще раз процитировать Сергея Неклюдова. Шаламов, пишет он, «был очень некорпоративный человек, не желавший сливаться ни с какой группой, даже издали и симпатичной ему». Как вы полагаете – действительно ли Варлам Шаламов был в литературе принципиальным одиночкой?

И.С.: Да – по складу характера. Он был, знаете, не очень общительный. Правда, он хорошо относился, например, к компании «Юности». К Полевому, в частности. (Борис Полевой – писатель и журналист, на протяжении многих лет – главный редактор журнала «Юность» – АП). Уже в интернате для престарелых он диктовал мне воспоминания о Полевом. Где говорил, что Полевой был хорошим человеком и хорошим редактором.

А.П.: Разрешите мне задать вам еще один вопрос, связанный с взаимоотношениями Шаламова и Солженицына. Вот два высказывания. Первое принадлежит вам: «А.И. Солженицын, безусловно, великий стратег и тактик, а Шаламов — всего лишь великий писатель». Второе – Варламу Тихоновичу Шаламову: «Почему я не считаю возможным личное мое сотрудничество с Солженицыным? Прежде всего, потому, что я надеюсь сказать свое личное слово в русской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то, дельца, как Солженицын». И то, и другое сказано давно. Как бы вы прокомментировали эти слова сегодня?

И.С.: Ну, он действительно делец был. Он так использовал Твардовского… Людей использовал безжалостно и благодарности потом, по-моему, не испытывал. Ведь Твардовский отдал просто кусок своей жизни продвижению Солженицына. А он просто использовал Твардовского. И когда он – благодаря публикациям в «Новом мире» – получил мировую известность и Нобелевскую премию, он уже от Твардовского открещивался. Никогда не говорил о том, что Твардовский пробил эту публикацию благодаря своему влиянию… Благодаря Хрущеву, которого настроил таким образом Твардовский.

… А вот Шаламова не напечатали. Потому что он никакими блестками зло не прикрывал. И лагерь он считал абсолютным злом. Считал, что там не надо быть никому. Что он не делает человека лучше. Слабых – просто ломает. А остальных – просто лишает всяких иллюзий. Ведь все мы видим в перспективе какие-то надежды. А он считал, что лагерь убивает все. Все доброе в человеке. Он говорил, что не видел людей, которые бы в лагере выстояли. Кроме Демидова… (Георгий Георгиевич Демидов (1908–1987) – инженер и физик, проведший на Колыме четырнадцать лет. Автор рассказов, повестей и романов. Прототип рассказа В.Т. Шаламова «Житие инженера Кипреева» – АП). Варлам говорил, что это был единственный человек, который выстоял – и то благодаря тому, что он попал на работу в больницу. Как и сам Шаламов…

А.П.: Давайте поговорим о Шаламове-художнике. Кто были его литературные учителя? С кем вы могли бы его сравнить в мировой литературе? Вообще, можно ли, на ваш взгляд, причислить его к какой-либо литературной традиции?

И.С.: Трудно причислить его к какой-то традиции. Я, во всяком случае, не читала ничего похожего – на его лапидарность, на его ударные фразы. Конечно, я так привыкла к его стилю: столько считала корректур. Но это такое своеобразие… Нет, ничего подобного я не читала…

А.П.: А кто были его любимые писатели? Кого он перечитывал?

И.П.: Он очень высоко ставил Чехова. Не любил Льва Толстого – поскольку Толстой считал, что искусство – это в какой-то степени проповедь. Шаламова это бесконечно раздражало. Если помните, Солженицын писал, что Чехов потому писал короткие рассказы и не писал длинных вещей, что у него не было сил для взлета. А для романа требуется… взгляд сверху. А Шаламов говорил, что это ерунда. Что в девятнадцатом веке писались огромные романы – не только Толстым: это был век романа. А что сейчас – век новеллы, век короткого рассказа…

А.П.: Вы видели фильм «Завещание Ленина»?

И.С.: Конечно. Там в титрах даже есть моя фамилия.

А.П.: И как вы его оцениваете?

И.С.: Вы знаете, я очень признательна режиссеру, и актер, который играл Шаламова, мне симпатичен. Но все-таки, видимо, трудно перевести шаламовскую прозу в план другого искусства. Она такая аскетичная, такая твердая. Вот был документальный фильм – «Несколько моих жизней» – это мы делали… Тогда я с трудом убедила режиссера – Сашу Свиридову – что надо давать текст Шаламова. Я сказала ей: «Мы с вами так не напишем». И поэтому все тексты там – шаламовские. И вот это, по-моему,– кинематографически сильный фильм – хотя он и документальный.

А.П.: После выхода книги в свет – а тем более после смерти писателя – произведение начинает жить своей независимой жизнью. И авторское послание читателю вырисовывается полнее, чем при жизни автора. В чем, на ваш взгляд, значение шаламовского послания миру? С учетом сегодняшнего контекста – и изменений в литературе, и того, что дискуссия о сталинизме продолжается?

И.С.: «Преодоление зла»... Так, кстати, назывался однотомник шаламовской прозы. Со всей своей бескомпромиссностью Варлам преодолевал это зло – в котором нет никаких светлых сторон. Да, своим искусством он преодолевал зло – мировое зло. Он не зря говорил, что символы зла – это Освенцим, Хиросима и Колыма... И думал только о том, чтобы оставить свою зарубку – как в лесу делают зарубки, чтобы не заблудиться. На память о том, что при определенных условиях человек может абсолютно отречься от добра и превратиться в безропотного, бессловесного… подопытного кролика. На память всему человечеству.

Интервью Алексея Пименова с Ириной Павловной Сиротинской опубликовано на сайте радиостанции «Голос Америки»

The copyright to the contents of this site is held either by shalamov.ru or by the individual authors, and none of the material may be used elsewhere without written permission. The copyright to Shalamov’s work is held by Alexander Rigosik. For all enquiries, please contact ed@shlamov.ru.