Валерий Есипов

Неизвестное стихотворение Варлама Шаламова о Николае Рубцове

Работая недавно в фонде В.Шаламова в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), я – к большой собственной радости и, думаю, к радости всех любителей поэзии, особенно вологжан – обнаружил стихотворение, посвящённое Н.Рубцову. Оно находится среди черновых рукописей стихов Шаламова, датируемых 1976-1977 годами (для точности – РГАЛИ, ф. 2596, оп. 3, ед. хр. 94, л. 17). Возможно, это стихотворение предполагалось к публикации в последнем прижизненном поэтическом сборнике Шаламова «Точка кипения», который вышел в 1977 году в издательстве «Советский писатель». По каким-то причинам публикация не состоялась, затем стихотворение затерялось среди многочисленных черновиков, и только сейчас, почти тридцать пять лет спустя после создания, приходит к читателю. Вот оно:

Всем известно, что литературная судьба Шаламова была необычайно трудной, и это касалось не только его прозы, но и стихов. Только сейчас мы открываем его огромное поэтическое наследие. Оно показывает, что автор «Колымских рассказов» был отнюдь не второстепенным, а первоклассным поэтом и при этом – редким знатоком русской поэзии и серьёзным теоретиком стиха, о чём знают посетители сайта «Shalamov.ru». (Могу сообщить попутно, что в настоящее время идёт подготовка издания стихов Шаламова в известной академической серии «Библиотека поэта»).

Стихотворение, посвящённое Н.Рубцову, без сомнения, могло бы украсить последний сборник Шаламова, вышедший к его 70-летию. Ведь оно являлось данью уважения одного большого поэта другому. Причём на этот раз к автору не могло быть никаких цензурных придирок, поскольку Н.Рубцов получил тогда широкое признание. И как бы обрадовались читатели, узнав об этой их неожиданной перекличке...

Она и сегодня кажется неожиданной. Ведь и биографии, и поэтические миры Шаламова и Рубцова очень разные. Казалось бы, поэты не сопоставимы и даже чужды друг другу – тот, кто «много лет дробил каменья / Не гневным ямбом, а кайлом», и тот, кого принято называть певцом «тихой родины». Но суровая шаламовская муза смогла всё-таки оценить и принять мягкую, тонко-лиричную рубцовскую музу. И это неудивительно, потому что Шаламов всегда говорил, что «в искусстве места хватит всем» и при всей своей строгости к современной поэзии умел отличать в ней подлинные таланты.

«Рубцовское» стихотворение типично для его манеры: оно короткое и ёмкое, чуть суховатое и угловатое, но каждое слово, каждая рифма и метафора чётко продуманы, все три строфы заключают в себе конкретную поэтическую мысль, а последняя строфа не оставляет сомнений в законченности стихотворения.

Свой большой опыт, жёсткость и даже педантичность Шаламов заявляет с первых строк: «Я чётко усвоил, где «А» и «Б», / И русской грамматикой скован». На этом фоне поистине дорогого стоят в его устах следующие строки: «Мне часто бывало не по себе / От робкой улыбки Рубцова» – они несут в себе огромную радость от встреч со стихами редкого и чистого таланта. Ведь «не по себе» бывает, когда что-то действительно трогает душу, а «часто» – это высшая похвала. И сколь точно выражено существо лирики Рубцова в образе «робкой улыбки»!

Конечно, есть соблазн прочесть эти строки биографически – как впечатление Шаламова от известных фотографий Рубцова или как свидетельство того, что он встречался с Рубцовым где-то в редакциях московских журналов и видел его действительно робкую улыбку нестоличного жителя. Но этот соблазн лучше отвергнуть – во-первых, стихи нельзя понимать буквально, во-вторых, никаких данных о их личных и тем более «частых» встречах нет, а главное – метафора поэзии Рубцова как «робкой улыбки» очень уж хороша.

Следующая строфа может показаться нелогичной, она не имеет связок с предыдущей, но это особенность Шаламова: он не любит гладких перетеканий в стихах и сразу заявляет, «за что» он благодарен поэту. «Поразительный тотемский рай» – это, конечно же, та основная часть рубцовской лирики, восхитившая Шаламова, которая так или иначе связана с тотемской «деревней Николой». Здесь можно немного подумать и об автобиографическом моменте: известно, что в детстве Варлам вместе с отцом-священником побывал в Тотемском уезде и видел всю нетронутую цивилизацией ширь и красоту его полей и лесов, всю первозданную красоту «белых церквей», о которой так скорбел Рубцов.

Наконец, последняя строфа подводит итог печальной жизненной и поэтической судьбы автора «Звезды полей» – как её видит и понимает Шаламов. Не случайно здесь появляется образ «горнила столиц», в котором «купаются» и «испытываются без меры» многие поэты. Очевидно, что Шаламов рассматривает судьбу Рубцова как продолжение судьбы многих талантливых русских поэтов – выходцев если не из крестьян, то из провинции, для кого жизнь в столице стала тяжким, сладким и в итоге роковым испытанием. Самое яркое воплощение такого рода судьбы для Шаламова – конечно, С.Есенин, которого (как и Н.Клюева и П.Васильева) он ценил необычайно высоко. Нелишне напомнить, что Шаламов в декабре 1925 года присутствовал на похоронах Есенина в Москве, прекрасно знал ещё по 1920-м годам его стихи, в том числе «Москву кабацкую», знал и секреты особой популярности Есенина в уголовном мире. Не понаслышке (а благодаря личным встречам с тем же П.Васильевым в 1930-е годы) он имел возможность наблюдать, каким душевным надрывом, заглушаемым, как правило, алкоголем, сопровождается жизнь «поэтов от земли» в столице. Что касается Рубцова, то о его бесшабашном образе жизни в Москве со времён учёбы в Литинституте ходили легенды, и они вполне могли быть известны Шаламову, который не открывал тут для себя ничего нового: к несчастью, «горнило столиц» подкосило ещё один большой русский талант. Он глубоко понимает причины этой неизбывной трагедии, её беспредельность («и нету предела – глубин и границ»), и в то же время, со свойственной ему – в прямом и переносном смысле – трезвостью и жизненной умудрённостью заявляет, что поиски «предела» для поэта в этой ситуации призрачны и безнадёжны («и нету химерней химеры»).

Разумеется, у Шаламова сегодня могут найтись оппоненты – многочисленные ревнивые поклонники Н.Рубцова, видящие причину гибели поэта в Л.Дербиной и только в ней. Предвижу их возмущённые вопросы: «Как мог Шаламов обойти историю убийства, о которой он наверняка знал?! Почему он писал о «столицах», когда дело происходило в Вологде?! Сознательно умолчал об убийстве?!»

Поскольку такие вопросы могут возникнуть не только у ревнивых почитателей, но и у обычных неискушённых читателей, на них стоит ответить с максимальной объективностью.

Возможно, Шаламов, живя в Москве достаточно изолированно от литературных кругов (по причине своей глухоты он общался с людьми вообще мало), поначалу не знал обстоятельств смерти Рубцова. В его дневнике есть лишь одна лаконичная и кажущаяся грубоватой запись на этот счёт, сделанная 27 января 1971 г., неделю спустя после вологодской трагедии: «Умер поэт Николай Рубцов от водки»... Кто ему передал такую версию или он сам её для себя сформулировал, суммировав сообщённые ему факты? К сожалению, здесь можно только гадать. Но с учётом того, что Шаламов страшно не любил сплетен и тем более – грязных, связанных с женщинами, можно предполагать, что он сам, отсекая всё лишнее, интуитивно и опираясь на опыт, вывел общий знаменатель этой истории – именно смерть «от водки» как первопричина трагедии многих русских поэтов. И в этом отношении он был очень близок к истине: как показывают все непредвзятые исследования жизни и смерти Рубцова, поэт в последние свои годы неотвратимо шёл к гибели, и случай с Л.Дербиной лишь ускорил его конец, придав ему столь некрасивую, мрачно-скандальную окраску. Я тоже занимался проблемой и могу это со всей ответственностью утверждать.

Между прочим, так же прямодушно, не лукавя, называя вещи своими именами, глядя в суть, в корень зла, выражают своё мнение в подобных трагических случаях и хранительницы нашей нравственности – деревенские старушки (а также и старики, каким был Шаламов). И если в дальнейшем кто-либо мог рассказать Шаламову о роли Л.Дербиной, он не мог изменить своего взгляда и остался при нём. Но в стихи, в искусство, такой бытовой взгляд никогда не переносится. Стихотворение, написанное пять лет спустя, естественно, было освобождено от любых грубых «не поэтических» слов, от всяческого житейского «сора». Целомудренно храня добрую память о Рубцове, Шаламов сказал лишь о вечных русских «испытаниях без меры».

Разве не является такой взгляд, преображённый поэзией, единственно правильным и для жизни? И кто может сомневаться, что стихотворение Шаламова является достойнейшим памятником Рубцову?

The copyright to the contents of this site is held either by shalamov.ru or by the individual authors, and none of the material may be used elsewhere without written permission. The copyright to Shalamov’s work is held by Alexander Rigosik. For all enquiries, please contact ed@shlamov.ru.