Моральные максимы Варлама Шаламова
Три[1] важнейших события, определивших судьбу поколения Варлама Шаламова, — это революционные события февраля-октября 1917 года, поражение левой оппозиции во внутрипартийной борьбе 1920-х, торжество сталинизма. Судьба моего поколения, родившегося накануне уничтожения СССР, во многом сходна: крах СССР в 1991-м, поражение «анти-ельцинской» оппозиции в 1993-м, тотальное торжество капитализма. Мое поколение столкнулось с этой травмой, так же как и поколение Шаламова столкнулось с травмой сталинизма.
Наследие Варлама Тихоновича интересует меня, в первую очередь, не с художественной точки зрения, а с моральной. Ибо, нельзя не согласиться с его словами: «В этической ценности я вижу единственный подлинный критерий искусства»[2]. Таким образом, наследие Шаламова я рассматриваю не как художественный «текст», а как систему этических максим, среди которых одними из важнейших являются, на мой взгляд, следующие:
1) Акт физического и нравственного сопротивления. Опыт выживания в экстремальных условиях, сродни современной социальной реальности, которая сместила нравственные масштабы самым радикальным образом и выпустила на свободу деструктивные силы преступного мира после 70 лет заточения. Шаламов характеризовал свой лагерный опыт как «извечный русский сюжет» [«Воскрешение лиственницы»; 2, 78][3]. Но, когда еще в русской истории антигосударственный, антиобщественный воровской мир, занимал столь высокое положение как в экономико-политическом плане, так и в культурном?
Для Шаламова сопротивление сталинизму явилось целенаправленным политическим выбором, который был предопределен выбором лучшей и самой волевой части интеллигенции рубежа XIX–XX веков. В его записных книжках на этот счет есть показательная заметка:
«Это младшие братья, сыновья, дочери тех, чьими руками делалась революция. Люди, отставшие от времени по своему возрасту и пытавшиеся догнать время гигантским скачком, располагая только тем разрушительным оружием, c которым шли в бой их отцы. Конечно, это была фантастика из фантастик, по жертвенности превосходящая поколение, делавшее революцию»[5, 314].
Если интеллигенция сегодня не пойдет по пути сопротивления капитализму, если не возникнет нового народничества, нового массового освободительного (безусловно, левого, а не шовинистического, ультраправого) движения то у России нет будущего во всех смыслах. О поэтическом творчестве Шаламов говорил: «Стихи надо писать так, как Павлова танцевала — вытерла подошву и голой кожей касаться земли»[5, 327]. Если сегодня передовые люди отечества голой кожей не почувствуют под собой умирающей страны, то интеллигенция просто выродится. Перефразируя слова Шаламова из рассказа «Перчатка», через двести лет в России уже некому будет помнить плохое.
2) Следующая шаламовская максима, которую я выделяю — это неразрывная связь с философско-политической системой взглядов левой интеллигенции, к которой, безусловно, он принадлежал. Шаламов — это один из наиболее значимых мостов из мира современности в мир революционной интеллигенции, начиная от народовольцев, заканчивая троцкистской оппозицией 1920-х годов XX века. Именно в этой связи, возможно, наиболее важен основной этический постулат Шаламова — «соответствие слова и дела». Если мы хотим кардинальных общественных перемен, то о них следует не столько говорить, сколько двигаться к ним на практике. На этот счет есть интереснейшее высказывание Варлама Тихоновича: «Я перечитывал “Братьев Карамазовых” и думал, как не нужен писателю военный опыт (по Хемингуэю), а вот опыт революции, подполья…» [5, 319].
Личность Шаламова, его моральные ценности были сформированы, прежде всего, на основе культурного и политического фундамента идей революционной интеллигенции середины XIX — начала XX века. Исключать Шаламова из данного контекста по политическим соображениям — значит вырезать самую сердцевину его мировоззрения. Не случайно второй по величине рассказ Шаламова — «Золотая медаль» — посвящен именно этой теме.
Автор «Колымских рассказов» — один из немногих уцелевших в ГУЛАГе, левых политических заключенных, не отказавшихся от юношеских идеалов «лобастых мальчиков невиданной революции» (Павел Коган). Мировоззрение Шаламова — это не просто поветрие романтично настроенной молодежи 1920-х, как это пытаются представить некоторые современные интерпретаторы. Если бы это было так, то троцкистская оппозиция пополнилась бы сотнями тысяч 22-летних романтиков, и сталинизм не стал бы возможен, но о мировой революции мечтали далеко не все молодые люди 1920-х. Шаламов оказался в среде «левой оппозиции» далеко не по велению времени. Он, потерявший на гражданской войне старшего брата-красноармейца, воспитанный отцом — прогрессивным священником, «посвятившим себя высокой цели освобождения России»[4, 52], пошел в политику не потому, что априори «иначе было нельзя», а потому, что к 1920-м годам юный Шаламов — это достаточно цельная личность, с твердыми этическими и политическими убеждениями. Несмотря на то, что и в Бутырской тюрьме и раньше у Шаламова не было преклонения перед идеей троцкистского движения: «Тут много было спорного, неясного, путаного»[4, 154], Шаламов вспоминает:
«Вместе со своим другом прошагал я не одну ночь “по московским изогнутым улицам”, пытаясь понять время и найти свое место в нем. Нам хотелось не только читать стихи. Нам хотелось действовать, жить»[4].
Шаламов отмечает: «Моя оппозиция, мое сопротивление уходит корнями в самое раннее детство»[4, 45]. После февральской революции, в возрасте 10–11 лет он активно увлекается революционной художественной литературой Кравчинского, Кропоткина, Войнич. И особенно книгами автора, который «оказал сильнейшее влияние на формирование и укрепление моего главного жизненного принципа, соответствия слова и дела, — определили мою судьбу на много лет вперед. Этим автором был Борис Викторович Савинков» [4, 93-94].
Шаламов продолжает: «Для меня он и его товарищи были героями, и мне хотелось только дождаться дня, чтобы я сам мог испытать давление государства и выдержать его, это давление. Тут вопрос не о программе эсеров, а об общем моральном климате, нравственном уровне, которые создают такие книги» [4, 95].
Порою самые значимые черты характера писателя обнаруживаются не в «Колымских рассказах» зрелого мужчины, а в воспоминаниях о детстве в родной Вологде.
«Вологда была вся в живой борьбе. Укрепляла свои силы мышцами традиций поисков смысла жизни, решения вечных вопросов. <…> Вологду в ее живом, реальном виде составляли всегда ссыльные и по моральным, и по физическим причинам. Именно ссыльные вносили в климат Вологды категорию будущего времени, пусть утопическую, догматическую, но отвергающую туман неопределенности во имя зари надежд» [4, 16, 19].
Очень важная деталь мировоззрения Шаламова кроется в воспоминании о лекции одного из деятелей революционного, социалистического движения, переводчика Карла Либкнехта и Августа Бебеля. Шаламов замечает:
«Во время моей юности я слушал лекцию Владимира Александровича Поссе — тоже одного из праведников прошлого столетия. Сама лекция его так и называлась: “В чем смысл жизни?”. Поссе был только одним из тысяч других. Традиции города в этом смысле были чрезвычайно плодотворны. Не лекция Поссе заставила меня задуматься над смыслом жизни — Поссе немного опоздал» [4, 19].
Но и по прошествии десятков лет — в 60-х — 70-х, Шаламов по-прежнему увлечен освободительным, левым движением: он зачитывается биографией Че Гевары, ставя его выше известного романа другого латиноамериканского социалиста Габриэля Маркеса — «100 лет одиночества». Интересуется связью Есенина с революционным подпольем и работами анархистского теоретика России Григория Максимова, следит за «новыми» западноевропейскими левыми (Маркузе и т.п.).
3) Третья максима Шаламова — это кодекс чести воина (пожалуй, воина освободительного движения, прежде всего). Об отношении Шаламова к воинской проблематике свидетельствуют не только яркие стихотворения, такие как: «Я был неизвестным солдатом», «Судьба у меня двойная», «Речь Кортеса к солдатам перед сражением», «Рыцарская баллада», сколько мужество в конфронтации с представителями репрессивного аппарата сталинизма и особенно уголовным миром. Современный интеллигент, подобно шаламовскому Кристу, не должен пресмыкаться перед современными блатарями ни физически, ни нравственно, ни политически. Причем, необходимо заметить, что особенно яростно Шаламов относится к «элите» блатного мира — ворам: «Любой убийца, любой хулиган — ничто по сравнению с вором. Вор тоже убийца и хулиган плюс еще нечто такое, чему почти нет имени на человеческом языке» [«Жульническая кровь»; 2, 30.].
Показателен и афоризм генерала Гурко из очерка «Павловский», который автор охарактеризовал как «безусловно, помогающий жить»: «Солдаты! Не говорите, что вы ляжете костьми и враг перейдет только через ваши трупы. Пусть ляжет он, а перейдете — вы!» [«Вишера. Антироман»; 4, 226]. Показательны высказывания Шаламова из его записных книжек: «Нам не нужны писатели, которые приходят в мир как писатели (вроде Хемингуэя), как наблюдатели, соглядатели. Нам нужны бойцы» [5, 297].
Но, если значение Шаламова до сих пор понято недостаточно, то это относится не только к пониманию его лагерного опыта, но и к пониманию Шаламова как представителя левой интеллигенции в контексте не столько культурной, сколько политической истории России ХХ века. В его записных книжках есть две любопытнейшие заметки на этот счет. Первая: «Я из тех классических студентов, которые бунтовали»; во второй Шаламов, обращаясь к дочери, пишет: «Как бы тебе получше объяснить — отец твой был передовой человек, но очень обыкновенный» [5, 314].
Значимость лагерной темы в творчестве Варлама Тихоновича признается практически всеми. В то время как политические идеи (неразрывно связанные и с культурно-нравственными идеалами), двигавшие средой, породившей Шаламова, подвергаются яростнейшему оклеветанию со стороны «либеральной» интеллигенции: яркий пример — сериал «Завещание Ленина», в котором представители революционного движения и товарищи Шаламова по левой оппозиции выведены явно карикатурно. Перефразируя Шаламова, их целью является отсечение от русской истории ее революционного этапа в XIX –начале XX века. Варлам Тихонович активно выступал против этой среды, уже в 60-х — 70-х, провидчески распознав ее сущность и роль в холодной войне. Это четвертая максима Шаламова — непримиримость к идеям либеральной интеллигенции: «Символ «прогрессивного человечества», — внутри-парламентской оппозиции, которую хочет возглавить Солженицын — это трояк» [5, 363]. «ПЧ состоит наполовину из дураков, наполовину — из стукачей, но дураков нынче мало»[5].
Та интеллектуальная среда, которая господствует в средствах массовой информации на протяжении последних двадцати лет, и которая выступила главным учителем моего поколения (все, что мы узнавали о русской истории исходило именно от «либералов» в прессе, на ТВ, в школьных учебниках) еще за 20 лет до ее «звездного часа» в 1991, характеризовалась Шаламовым как «худшая людская прослойка нашей интеллигенции» [5, 328].
Шаламов подчеркивает:
«У меня нет долгов <…> перед “прогрессивным человечеством” и их заграничной агентурой. <…> Я устоял на ногах от “кровопускающих” ударов немецкой волны и не намерен поддерживать никаких “либеральных знакомств”» [5, 336].В «Лучшей похвале» Шаламов с большой симпатией рассказывает о встрече в Бутырской тюрьме с генеральным секретарем общества политкаторжан, бывшим эсером Александром Андреевым. А «Необращенный» посвящен, по сути, отрицанию поисков религиозных ответов на самые сложные вопросы мирского бытия. И, несмотря на отца-служителя церкви, а также уважительное отношение Шаламова к нравственной стойкости верующих в лагере, о его отношении к религии ярко свидетельствует другая запись в личных тетрадях: «Мир, в котором священник — праведник, не располагает к религии» [5, 303].«Ни одна сука из “прогрессивного человечества” к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом» [5, 332].
«Неужели по моим вещам не видно, что я не принадлежу к “прогрессивному человечеству”? Даже рассказы: “Лучшая похвала”, “Необращенный”. “Необращенный” специально написан на эту тему» [там же].
По отношению к «прогрессивному человечеству» Шаламов тверд, нехарактерно для себя эмоционален и груб (таким Шаламова мы знаем, в основном, по его взглядам на блатной мир). Но, эта эмоциональность и грубость мужчины, который на собственном экстремальном опыте убедился, что без данных качеств невозможно сохранить себя ни в борьбе за существование против деструктивных лагерных сил (в первую очередь, «блатарей»), ни в политических коллизиях, на фоне «холодной войны».
Все эти максимы в совокупности являют нам такой тип личности, который, с одной стороны, наиболее адекватен по отношению к российским реалиям начала XXI века. Но с другой, парадоксальным образом, практически не представлен в современной русской культуре и особенно — в литературе.
Последовательное отстаивание его наследия означает не только сохранение памяти о Шаламове-художнике. Возможно, в первую очередь, это относится к сохранению памяти о Шаламове как Гражданине; сбережению всего корпуса традиций (этических, культурных, философских, политических) левой интеллигенции середины XIX — начала XX века, вне которых нельзя анализировать жизнь и творчество Шаламова. Отрицать их — значит избавляться от истоков творчества и самой личности Шаламова. Именно этой традиции сегодня грозит забвение.
Notes
- 1. Доклад был прочитан в другой день конференции, но фактически относится к теме круглого стола «Шаламов и идеологии», поэтому публикуется в сборнике в этом разделе. Полемика по этому докладу в значительной степени повторяет дискуссию вокруг доклада М.К. Рыклина, поэтому здесь не приводится. – Сост.
- 2. Шаламов В.Т. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М.: Эксмо, 2004. С. 146.
- 3. Здесь и далее даются ссылки на следующее издание: Шаламов В.Т. Собр. соч. в 6 т. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2004-2005. Вначале в скобках указывается номер тома, затем — номер страницы.
- 4. Шаламов В.Т. Новая книга. С. 107.
- 5. Сиротинская И.П. Долгие, долгие годы бесед… // Шаламовский сборник. Вып. 1. Сост. В.В. Есипов. Вологда, 1994. С. 137.
The copyright to the contents of this site is held either by shalamov.ru or by the individual authors, and none of the material may be used elsewhere without written permission. The copyright to Shalamov’s work is held by Alexander Rigosik. For all enquiries, please contact ed@shlamov.ru.