Назад | Содержание | Вперёд

Алексей Яроцкий

Глава четвертая. Колыма берзинская

На пятые сутки показались высокие сопки, покрытые снегом. Неласково нас встретил Магадан. Узкая бухта Нагаева с отвесными берегами имеет в длину двадцать километров и в ширину около пяти. В хорошую погоду она очень живописна, особенно возвышенность Каменный венец с водопадом. Когда не было порта, пароходы подходили к Каменному венцу и брали воду прямо из водопада. В 1936 г. порт только строили, было два или три рубленых деревянных пирса, наполненных камнем, территорию порта только отвоевали у сопки. Дорога в город была уже построена.

Когда наша «Джурма» пришвартовалась у пирса, то вся сопка над портом, заросшая карликовым кедром, горела, и сильный ветер гнал дым и облака пыли на город.

Принял нас конвой, пеший и конный, с собаками, и вот потянулась длинная колонна в город. Угрюмые сопки, низкое серое небо, снег на горах - все это вместе с пожаром, дымом и пылью создавало невеселое настроение. Каждый думал, вырвется ли он когда-нибудь из этого мрачного края? Шедший со мной в одной шеренге троцкист кричал редким прохожим: «Эй, браток! До кладбища далеко?» Шутка была плохая - не прошло и двух лет, как большинство шагавших со мной угодило в отработанные шахты, разведочные шурфы и траншеи...

В то время у многих еще были чемоданы и личные вещи, а дорога была не близкой, нести тяжело, и некоторые бросали свое достояние по дороге. Пригнали нас в баню, обстригли и переодели в лагерную форму. Одели очень прилично - гимнастерки и хлопчатобумажные брюки, грубое, но новое белье, армейские сапоги, телогрейки и фуражки. Уголовники, обслуживающие баню, тащили что могли из нашей вольной одежды. Я плюнул на свою потрепанную железнодорожную форму и стал чистым пролетарием, т. е. у меня ничего своего не осталось, кроме солдатского одеяла.

В городском лагере я был в общей зоне, а троцкисты (так называли всех бывших членов партии) сидели в отдельной спецзоне. На второй день явился в начальник УСВИТЛа (Управления северо-восточными исправительно-трудовыми лагерями) Филиппов. Это был полный человек ниже среднего роста, одетый в полувоенную форму. Про него говорили, что он латыш, был во Франции в экспедиционном корпусе во время первой мировой войны, участвовал в восстании в Ла-Куртине, затем был интернирован в форт Мерс-эль-Кебир (Северная Африка) и насильно завербован в иностранный легион. Советское правительство только после окончания гражданской войны сумело вырвать таких людей из алжирских и марокканских гарнизонов.

Весной 1936 года он был заместителем начальника Дальстроя Э. П. Берзина, о котором стоит вспомнить. Вот этот Филиппов сказал нам речь, суть которой сводилась к тому, что мы будем расконвоированы, не увидим колючей проволоки и собак, будем получать зарплату вольнонаемных, нас будут хорошо кормить и одевать, но «мы требуем от вас трудового подвига.»

Это была правда. Действительно, до гибели Берзина (август 1938 г.) заключенным на Колыме зарплату платили по ставкам вольнонаемных, хорошо одевали и неплохо кормили, все прииски были бесконвойными; действовала система зачетов, т. е., в зависимости от производительности труда, день работы засчитывался за два или три дня отбывания наказания (на политических эта система не распространялась). Под конвой попадали только те, кто отказывался работать Действовала сеть так называемых учкомбинатов, т. е. школ ускоренного типа, готовивших горных мастеров, маркшейдеров, нормировщиков, шоферов и т. д. Само окружение Берзина состояло в значительной мере из бывших заключенных досрочно им освобожденных за хорошие показатели в работе (Полянский, Кичкачев, Эйдлин и др.).

Кто же такой Берзин?

Прежде всего - Берзиных было четверо. Колымского звали Эдуард Петрович [1], а в Москве иностранной разведкой занимался Ян Берзин [2], имя котором связано с легендарным разведчиком Зорге. Было еще два Берзина - Рейнгольд Иосифович [3] и Павел Васильевич, оба старые большевики, вступившие в партии! еще до 1905 года. Все четыре Берзина погибли в 1937-1938 гг. на Лубянке или Лефортово.

Эдуард Петрович Берзин был латышским стрелком. Об этом формировании нужно сказать несколько слов. Царская Россия не знала национальных воинск /38/ частей, наоборот. - украинец отбывал срок службы в центральных губерниях или на Дальнем Востоке, грузин на Украине и т. д. А в Прибалтике сложилась любопытная ситуация - крестьяне были латыши и эстонцы, а помещики - немецкие бароны. В 1905 году целые волости восстали, прогнали баронов и создали крестьянские комитеты. Царская Россия беспощадно подавила это движение, но в 1914-15 г. создала национальные латышские стрелковые дивизии, стараясь использовать в войне с Германией многовековую ненависть латышей к немцам. Но, видимо, был сделан большой просчет, т. к., кроме антинемецкого, в этих формированиях существовало и революционное начало. Во всяком случае, во время Октябрьского переворота т трехсоттысячный гарнизон Петрограда был нейтрален, а латышские стрелки пришли на помощь Смольному. Во время гражданской войны они были опорой Советской власти, несли охрану Кремля и выдвинули целую плеяду железных чекистов - Петерсон, Петере, Берзины, Лацис; были средние и крупные военачальники - Фабрициус; были и политические деятели – Рудзутак. Короче говоря, даже белогвардейцы писали, что большевики вообще не русские, а «жиды, латыши и китайцы.»

Я не знаю социального происхождения Э. П. Берзина, но оно не было «пролетарским», т. к. он до начала первой мировой войны учился живописи в Германии. К моменту Октябрьской революции он был офицером, а в 1918 году - начальником артдивизиона. Именно его, беспартийного, бывшего царского офицера, избрал Локкарт, чтобы внедрить своих людей в латышскую охрану Кремля.

Эти страницы биографии Берзина широко освещены в литературе (Мальков «Записки коменданта Московского Кремля») и в кино («Заговор послов»). После ликвидации заговора Локкарта Берзин попал в число доверенных людей Дзержинского, но каким путем он перешел на лагерную работу, я не знаю. Знаю только, что в самом конце двадцатых голов он был начальником «Красновишерстроя» - одной из крупных строек первой пятилетки, ведущейся силами НКВД, т.е. лагерной стройкой. Берзин там выдвинулся как крупный организатор и оброс целой плеядой людей, из которых многие были ему обязаны всем, даже свободой.

В 1931 г. во весь рост встал вопрос об освоении Колымы, т. к. наличие там золота было уже не легендой, а реальным, доказанным геологами фактом. Нужен был человек, способный возглавить дело, и выбор пал на Берзина. Здесь придется сделать отступление в историю, вернее в легенду о Колыме, чтобы дальнейшее стало понятным. Об ее освоении написано тоже немало, но как-то все с преобладанием экзотики, романтизма.

Весной 1938 г. в свердловской пересылке судьба меня столкнула с одним из сподвижников Берзина, и я изложу все с его слов. А дело было так: привезли меня /39/ из Бутырской тюрьмы, где я почти год просидел под переследствием, в свердловскую пересылку, где формировали этап на Колыму. Попал я в огромную камеру, куда каждые несколько часов поступала группа заключенных человек в сто и такая же партия убывала в разных направлениях. В камере было так тесно, что даже на полу негде было лечь, стояли железные койки, на которых и под которыми спали люди. Мне повезло: один человек, который потом стал моим товарищем - И. Л. Салат - пустил меня под кровать, а так как ему досталось в Москве пре красное зимнее пальто от какого-то расстрелянного профессора, то спать было очень удобно. В камере люди весь день толпились в проходах, знакомились, де лились впечатлениями от первого следствия и т. д. Мне показали истощенного старика с бородой до пояса и сказали, что это колчаковский генерал Иванов. Я по дошел к нему и спросил, верно ли это. Он очень важно ответил мне: «Большевики каждый год возят меня по полям сражений, которые я проиграл.» Дело в том что он сидел в Суздальской тюрьме, но каждый год его брали на этап, везли до Иркутска и обратно. Я спросил, сколько лет он сидит, и получил ответ: с 1920-г года. Старик совсем обнищал, опустился и жил тюремными подачками, главным образом от уголовников, т. к. те ценят тюремный стаж. Старостой камеры был одноногий алтайский партизан, застреливший уполномоченного НКВД на заседании райисполкома. Этот не в меру горячий партизан и колчаковский генерал долго приглядывались друг к другу, и вскоре по камере разнесся слух, что имен но этот партизан в 1920 году взял в плен этого генерала на границе Монголии Потом однажды ночью я увидел их спящими на койке старосты. Два старика обняли друг друга и мирно спали. Я стоял над ними и думал, как история помирила кровных врагов и свела их на тюремной койке...

Так вот: в этой шумной транзитке я заприметил человека в хорошем пальто и белых бурках, явно руководящего работника в недавнем прошлом, причем я был твердо уверен, что видел его раньше и именно на Колыме. Я обратился к нему с вопросом, не был ли он на Колыме, и немедленно получил отрицательный' ответ. Но дня через два этот человек сам подошел ко мне и сказал, что действительно был на Колыме и напомнил, при каких обстоятельствах я его видел: «Не ужели вы меня не узнали? Я начальник Северного горнопромышленного управления Левантин.» И я вспомнил: летний жаркий день в забое прииска имени 8 Марта, где я принял свое первое горное крещение; на борт забоя выехало несколько всадников во главе с этим самым Левантиным. Начался разговор о проектировавшейся тогда железной дороге на Якутск, и Левантин с наигранным панибратством доброго начальника обратился к нам: «Ну как, ребята, построим на материк дорогу? И в мягких вагонах поедем к бабам.» Уголовники заржали и, за /40/ кричали: «Построим, гражданин начальник!.» [4] Немногие дождались мягкого вагона, а я вот вспомнил этого Левантина, когда через 18 лет залез на верхнюю полку этого самого вожделенного мягкого вагона в поезде Хабаровск-Москва...

Но в 1938 году до этой полки было далеко, дорога лежала на восток, а сам Левантин был арестован в Москве по делу Берзина, и его везли в Магадан для следствия, где он повесился в тюремной уборной. За месяц путешествия от Свердловска до Влативостока он рассказал мне легенду о Колыме в следующей интерпретации.

Золотые прииски существовали давно, но про колымское золото никто точно ничего не знал. Русские поселения тянулись узкой лентой с многокилометровыми разрывами вдоль берега моря с шестидесятых годов прошлого века, когда главным городом на Тихом океане стал не Охотск, а Владивосток. А после пост-ройки Транссибирской дороги северо-восток замер в своем развитии. Когда я сам попал в Охотск, то попытался найти старину, но безрезультатно. А ведь в этом го-роде Беринг строил свои корабли, весь транзит на русскую Аляску шел через Охотск: здесь были верфи и склады русско-американского общества; от Охотска шед тракт на Якутск и дальше в Россию. Но время стерло все следы. К 1917 году это была заброшенная окраина, совсем уже жалкий вид имели три знаменитые в прошлом поселка на реке Колыме - Нижне, Средне, и Верхнеколымск. Там жило около 5 тысяч потомков якутских казаков, которые постепенно объякутились, т.к. в течение трех веков женились на якутках. Они влачили жалкое существование. Такого типа людей обессмертил В. Г. Короленко в своем знаменитом рассказе «Сон Макара.» Вот из таких давно обжитых, но полу-заброшенных прибрежных районов в 1916 г. два дезертира царской армии пошли на поиски таинственного колымского золота. Один из них был татарин Шафигулин по прозвищу Бориска, а второго никто не помнит по имени. Как они шли, поднялись ли они вверх по течению рек, истоки которых близко подходят к верховьям Колымы, или начали свой путь из поселка Ольг по так называемой Среднеканской тропе, но судьба их привела в нижнее течение притока Колымы - к реке Среднекан, где они на глубине 2-3 метра наткнулись на фантастически богатую россыпь, дававшую с одного кубометра песка 200-300 граммов золота. Короткое колымское лето бы-ло на исходе, а золото все шло и шло, суля сказочное богатство. Но продукты под-подходили к концу и Бориска послал компаньона на побережье, а сам лихорадочно /41/ продолжал работать, долбил кайлом, вытаскивал песок из шурфа и промывал в реке. Бориска был первооткрывателем и первой жертвой колымского золота. Когда его товарищ вернулся, Бориски нигде не было, лежал лишь мешок из оленьей кожи, полный золота. Бориска обнаружился в шурфе. Видимо, даже в предсмертный час он хотел еще намыть золота и умер на самом борту шурфа. Борт подтаял, обвалился, и труп Бориски лежал на дне шурфа, прямо на золотоносном песке.

Началась революция, гражданская война, затянувшаяся в этом районе на долгие годы, и только в конце двадцатых легенда о колымском золоте вновь стала волновать умы людей. Но сейчас этим вопросом занимались не авантюристы, а светила геологической науки. Академик Обручев выступил с теорией золотого пояса. По его мнению, Аляска - естественное продолжение Чукотки, и так как геологическое строение Аляски и Охотско - Колымского края близки, то и золото должно быть в бассейне рек Колымы и Индигирки.

Кроме того, наше правительство, конечно, знало, что отдельные американские хищники проникают в район Среднекана по следам легендарного Бориски и моют золото. Я сам в 1938 году на прииске «Утиный» видел маленький разборный экскаватор фирмы ИРИ, который, по словам старого колымчанина А. М. Швецова, был завезен американцами на собаках. Когда я спросил этого Швецова, сколько ему платили американцы, он ответил - сто долларов в день.

В 1929 г. Союззолоту дали задание начать промышленную разработку колымских месторождений. Эта организация подошла к делу по старинке - навербовала в Забайкалье две-три тысячи старателей и высадила их в бухте Нагаево, где и был основан город Магадан. Старатели по Среднеканской тропе прошли в бассейн реки Колымы и начали разработку золотых россыпей именно там, где погиб легендарный Бориска, т. е. в нижнем течении реки Среднекан. Прокормить такую ораву было непросто, поэтому на Колыму завезли несколько сот лошадей, которые вьюком должны были перебрасывать продовольствие старателям. Вот однажды и пришел пароход с гнедыми в белых чулках и со звездочками на лбу дончаками. Но колымский климат оказался вредным для донских скакунов, и к осени все погибли. Часть грузов все-таки доставили в верховья реки Бохапчи, а там рубили кунгасы, грузили на них продовольствие и сплавляли вниз по течению. Я сам плавал на плотах по этой речке, скорость течения там огромная, крутые повороты, скалы, камни. Когда наш плот вышел в Колыму, его сразу же понесло к противоположному берегу - с такой силой врывается Бохапча в русло огромной реки. Но в 1930г. это была единственная транспортная артерия. Однако опыта не было, кунгасы из сырого леса текли, сплавщики гибли, впереди была /42/ страшная восьмимесячная колымская зима с пятидесятиградусными морозами. Сплав сорвался, склады были почти пусты, а до берега моря 400-500 километров полного бездорожья. Буйная орава золотоискателей взбунтовалась, разбила склады, и начался великий исход к морю. Шли по первому снегу, надеясь до больших холодов дойти до Магадана. Никем это не описано, а было не хуже, чем у Джека Лондона. У каждого по 10-15 килограммов золота, а есть нечего. Убивали друг друга за десяток старей, очень многие погибали, и долго потом находили в тайге кости, ржавое ружье и мешок из оленьей шкуры с золотом...

А в Магадане возник «ситцевый городок», т. е. палатки из разноцветного ситца, понаехало жулье, шулера, проститутки, и закипела угарная фартовая жизнь. Попытки ввести эту человеческую стихию в русло не имели успеха, вновь созданный округисполком и окружном партии не имели реальной власти и опоры, золото стало уплывать за рубеж, т. к. граница была почти открыта, а на Охотском побережье размещались японские рыбные концессии.

Было предельно ясно, что золото есть, но взять его без автотрассы нельзя. «Союззолото» не могло решить эту гигантскую по тем временам задачу, никто не знал, как строить дорогу на вечной мерзлоте, как уберечь тысячи людей от цынги и т.д. Стоял вопрос о комплексном освоении края, нужны были порт, дорога, автотранспорт, ремонтная база, сельское хозяйство, связь, медицина, жилье. В литературе есть описание заседания у Сталина, где этот вопрос был разрешен очень своеобразно. Сталин считал, что нужен один хозяин, который объединил бы в своих руках партийную, советскую, хозяйственную и административную власть, Поэтому он предложил весь Охотско-Колымский район выделить в особый район «Дальстрой.» Изъять его территорию из Хабаровского края, окрисполком и окружком партии распустить и передать их функции начальнику Дальстроя, который становился особоуполномоченным ЦК партии и правительства и действовал на правах замнаркома НКВД.

Так появился особый район, подчиненный только НКВД. Началась страшная и кровавая его история, было достигнуто полное единоначалие, перешедшее в полный произвол. �