Дональд Рейфилд

Предисловие Д. Рейфилда к «Колымским рассказам» (2018)

Варлам Шаламов (1907–1982) был одним из немногих, переживших пятнадцать лет страшнейшего сталинского ГУЛАГа. Он отдал шесть лет[1] рабскому труду на золотых приисках Колымы, самого холодного и негостеприимного места на земле, прежде чем стал фельдшером в исправительно–трудовом лагере, где условия его жизни чуть улучшились. Несколько прозаических произведений и стихотворений были написаны им до заключения, но семь томов его прозы, поэзии и драмы относятся к периоду с 1953 г. (после смерти Сталина) до конца 1970–х, когда пошли на спад физические и умственные способности писателя.

В двух томах собраны и переведены шесть книг рассказов — по три книги в каждом томе: большинство рассказов — о колымском периоде, несколько — о раннем периоде с 1929 по 1931 гг. «исправительных работ» в лагерях на северном Урале, пара рассказов — о воспоминаниях юности в Вологде. Грань между автобиографией и беллетристикой зыбка: фактически Шаламов был участником или свидетелем всего описанного в рассказах. В его произведениях много подлинных имен заключенных и их притеснителей. Сам он появляется просто как «я» или «Шаламов», иногда под псевдонимами, такими как Андреев или Крист. Таким образом, читая эти рассказы, мы знакомимся с первыми пятьюдесятью годами его жизни.

Варлам Шаламов родился в Вологде, северном городе, бывшем местом политических ссылок со времен средневековья. В детстве Шаламов[2] вполне мог пересечься со своим заклятым врагом Иосифом Сталиным, регулярно (в 1911–1912 гг.) совершавшем прогулки из своей вологодской квартиры в главную городскую библиотеку. Шаламов, сын священника, был пропитан религиозной образностью и языком богослужения (как и Антон Чехов), но с раннего возраста отвергал всякую веру. Он унаследовал от отца (выдающегося человека, бывшего миссионером на Алеутских островах, симпатизировавшего политическому либерализму, проповедовавшего терпимость/438/ к другим религиям, но угнетавшего свою семью) непримиримое упрямство и противодействие власти. Отец Шаламова, отказавшись от простой операции, полностью потерял зрение. Он не позволил сыну сделать ринопластику, из–за чего тот потерял обоняние, и, возможно, это способствовало развитию болезни Меньера, преследовавшей Шаламова в старости.

Вологда была местом чудовищных зверств во время Гражданской войны в России, особенно в 1918 г., когда психически неуравновешенный Михаил Кедров расстреливал гражданских заложников[3], в том числе учителя химии Шаламова. Тем не менее, Шаламов поддерживал революцию, особенно троцкистские фракции, даже несмотря на то, что коммунисты лишали его как сына священника возможности получить высшее образование. Родители писателя, изгнанные с церковного подворья, жили в крайней бедности (см. рассказ «Крест»), и случайные заработки Шаламова были слишком малы, чтобы облегчить положение. Работая на кожевенном заводе, он параллельно получал высокие отметки по математике и физике, что позволило ему, в конце концов, быть зачисленным в Московский университет для изучения советского права, но однокурсник обвинил Шаламова в «сокрытии социального происхождения», и тот был исключен. Затем он зарабатывал на жизнь журналистикой и впервые был арестован за участие в студенческом движении, выдвигавшем требование (как и многие троцкисты) публикации «завещания Ленина», документа, в котором Сталин был назван слишком грубым и властолюбивым, чтобы быть назначенным на пост генерального секретаря партии.

Шаламов провел три года на строительстве химкомбината в условиях, которые могли показаться терпимыми только по сравнению с Колымой. В 1931 г. он был освобожден против воли ОГПУ, как тогда называлась тайная полиция, но смог жить и работать в Москве без притеснений. В 1934 г. он женился на Галине Гудзь. В 1935 г. родилась дочь Елена. Брат Галины Борис Гудзь, агент ОГПУ, пришел в ужас от этой связи. Он настаивал на том, чтобы Шаламов написал отречение от троцкисткого прошлого в тайную полицию — НКВД (Народный комиссариат внутренних дел). Результат оказался/439/ плачевным: Шаламов был арестован и приговорен к первоначальному пятилетнему сроку заключения на Колыму за контрреволюционную троцкистскую деятельность, как раз в то время, когда «Большой террор» контролировал, чтобы большинство «троцкистов» были расстреляны. (Семья Гудзь не избежала репрессий: жена и дочь Шаламова были сосланы в Туркменистан, Борис Гудзь был уволен из тайной полиции и стал водителем автобуса, а его старшая сестра Александра тоже была репрессирована.)

В прозе Шаламов избегал каких–либо упоминаний о своих семейных проблемах. Колымские воспоминания и чудо его выживания наглядно запечатлены в рассказах. Биографию Шаламова после освобождения и «реабилитации» (признания властями его невиновности и выплаты двухмесячного жалованья) приходится восстанавливать по записям разговоров и немногочисленным сохранившимся письмам. Вскоре его брак распался. Дочь, выросшая убежденной сталинисткой, знать о нем не хотела, предпочитая считать его умершим или преступником. Через два года Шаламов женился на Ольге Неклюдовой. Брак просуществовал до 1966 г., но не был счастливым. Шаламов, как и многие бывшие узники ГУЛАГа, придерживался принципа как можно меньше говорить и не общаться в присутствии третьего лица, которое могло быть осведомителем. Как и его отец, он был сторонником патриархального взгляда на женщин[4].

Шаламов поначалу возлагал большие надежды на литературную карьеру. Борис Пастернак очень хвалил его поэтический талант, и Александр Солженицын своим произведением «Один день Ивана Денисовича» показал, что писать о лагерях возможно. Но Пастернак, преследуемый советской властью за публикацию за границей романа «Доктор Живаго», умер в 1960 г., и стало ясно, что Солженицына могли публиковать (и то всего несколько лет) только потому, что он завоевал расположение Никиты Хрущева, лидера партии того времени, и Александра Твардовского, редактора влиятельного журнала «Новый мир». Первоначальное преклонение[5] Шаламова перед/440/ Солженицыным было встречено дружеским откликом, даже приглашением участвовать в работе над произведением «Архипелаг ГУЛАГ». Но, как случалось почти со всеми знакомствами Шаламова, отношения быстро испортились: Шаламов явно не одобрял приверженности Солженицына к некоторым христианским идеалам и ценностям XIX века и этическим нормам советского общества, в частности, к вере в искупительную силу физического труда. В то время как Солженицын перешел от рассказов к огромным романам, Шаламов не одобрял их как усложненные структуры, искажающие материал. (Его мемуары об исправительных работах на Урале называются «Вишера: антироман».) Шаламов дистанцировался от других выживших в ГУЛАГе, таких как Евгения Гинзбург, обвиняя их в излишнем снисхождении к преступникам, причинившим им страдания. Шаламов изначально был близок с Надеждой Мандельштам, вдовой Осипа Мандельштама (он посвятил два своих лучших рассказа ей и поэту), но их разобщила ее роль «предводительницы»[6], окруженной поклонниками и диссидентами.

Несмотря на эту изоляцию и пристальное внимание КГБ, Шаламову удалось издать четыре[7] книги стихотворений. В то время как его поэзия, сильно напоминавшая по приемам и тематике символистов дореволюционной России, не вызывала официального антагонизма, публикация его рассказов в СССР оказалась невозможной, за исключением одного единственного — наименее скандального рассказа «Стланик», изданного в 1965 г. Однако даже из–за него редакция журнала «Сельская молодежь» была распущена. В 1968 г. сначала отдельные рассказы, а затем и вся первая книга «Колымские рассказы» просочилась на Запад; при участии Шаламова или против его воли — трудно сказать. Произведения были опубликованы сначала в эмигрантских русских журналах, а затем на немецком и французском языках под фамилией Шаланов. Шаламов выражал протест в частном порядке (хотя просил экземпляры и оплату), а затем, видимо, действуя по принуждению, — публично в официальной «Литературной газете». За осуждение «антисоветских» эмигрантских и западных издателей он был вознагражден поздним приемом/441/ в Союз писателей, без членства в котором ни один советский литератор не мог заработать себе на жизнь.

В конце 1960–х Шаламов подружился с Ириной Сиротинской, которая сдала на хранение его рукописи в Российский государственный архив литературы и искусства. Сиротинская подробно рассказала об отношениях, основанных на взаимной привязанности и уважении. Конечно, без вмешательства Сиротинской творчество Шаламова могла бы постигнуть та же участь уничтожения, что и других писателей–диссидентов. Более скептически настроенные друзья Шаламова, особенно те, которые были диссидентами и/или заключенными сомневались в этой дружбе: все государственные архивисты в СССР были подчинены КГБ, и передача произведений писателя в архив при его жизни могла рассматриваться и как конфискация, и как сохранение. Работая в советских архивах, я обнаружил, что были архивисты, которые несмотря на их «допуск к секретной информации», были искренне преданы литературе, доступ к которой они контролировали. Нет никаких сомнений, что Сиротинская сыграла главную роль, помогая Шаламову, как минимум, в издании его стихов.

В конце 1970–х Шаламов, бездомный и с нарастающими проблемами со здоровьем, отправился в дом для престарелых. Условия там были поистине ужасные — как ни странно, такие же, как в худших учреждениях ГУЛАГа. Друзья, в том числе внучка одного из заключенных профессоров, обучившего Шаламова фельдшерскому делу на Колыме, нашли его. Они получили возможность немного облегчить его состояние, но им мешало внимание КГБ и равнодушие «медицинского» персонала. К тому времени Сиротинская, считавшая, что ее отношения с Шаламовым должны быть подчинены интересам ее семьи, казалось, отдалилась от писателя. В январе 1982 г. психиатрическая комиссия диагностировала у Шаламова глухоту, нарушение координации движений и страх перед незнакомыми как деменцию, и его перевели — почти раздетым, в мороз — в «психоневрологический интернат», куда посетители практически не допускались. Через несколько дней он умер от воспаления легких. В своих мемуарах Сиротинская утверждает, что навещала его незадолго до смерти и он продиктовал ей текст нескольких стихотворений. Шаламов также написал завещание, в котором назвал ее своей на- следницей и посвятил ей два сборника неопубликованных рассказов./442/

Подлинность этих последних намерений оспаривалась диссидентским окружением Шаламова, в частности Сергеем Григорьянцем. Опять же, поскольку Шаламов не любил говорить в присутствии третьих лиц (старая лагерная привычка), никакие сообщения о его разговорах не могут быть подтверждены.

На том основании, что Шаламов, как сын священнослужителя, был крещен, друзья и представители советской литературы организовали похороны и погребение по церковному обряду.

***

После того, как идеология перестройки упрочилась в 1988–89 гг., Сиротинская подготовила рукописи Шаламова (у него был каллиграфический почерк[8], поэтому проблем с расшифровкой не возникало) и организовала их публикацию.

Редактирования, однако, не проводилось, и читатели заметят, что в более поздних книгах темы, события, персонажи иногда повторяются, даже есть противоречия и сходства в именах разных героев. Тем не менее, неумолимая сила этих произведений, в которых автор отказывается смягчать или сглаживать что–либо, в том числе свои собственные заблуждения, и которые демонстрируют выдающуюся память (визуальную и вербальную), делает их уникальными свидетельствами ужасов ХХ века, будь они нацистскими или советскими. Несмотря на отдельные случаи проявления доброты, с которыми он сталкивался в ГУЛАГе, нет ни утешения, ни веры в Божий промысел или человечность. Только животные ведут себя великодушно: медведь и снегирь, отвлекавшие внимание охотника, чтобы их сородичи могли спастись; лайка, доверявшая заключенным и рычавшая на охранников; кошка, помогавшая пленнику ловить рыбу.

Помимо того, что рассказы Шаламова обладают художественной силой, они являются шокирующим свидетельством. Так, например, по американскому ленд–лизу с 1942 по 1945 гг. на Колыму посылались бульдозеры для массовых захоронений, грузовики для перевозки золотой руды, лопаты и кирки для каторжников, еда и одежда для/443/ охраны. Как выразился один из отбывавших срок с Шаламовым, Колыма была «Освенцимом без печей».

В каком–то смысле Шаламова можно было бы обвинить в сопричастности: он сам восхищается красными героями Гражданской войны, учинявшими столь же безжалостные акты жестокости, как и их сталинские преемники. «Золотая медаль» — один из самых длинных его рассказов, почти превозносящих социал–революционерку, террористку Надю Климову[9]. После всего пережитого Шаламов никогда не отрекался от революционеров–убийц, если те были преданы идеалам и готовы заплатить за них собственной жизнью. Хотя Шаламов заявлял, что никогда не займет должность, на которой будет сотрудничать с системой принудительного труда, став фельдшером, он, как рассказано в книге «Вечная мерзлота», берет на себя ответственность за самоубийство молодого человека, которого отправил обратно на каторжный труд в шахты, не разрешив мыть полы в лазарете. Шаламов утверждал, что ничему не научился на Колыме, кроме как катать груженую тачку. Но одно из тезисных сочинений, датиро- ванное 1961 г., говорит нам гораздо больше[10].

Только в 2013 г. в России появилось достаточно полное собрание сочинений Шаламова (в семи томах). За границей писатель получил наибольшую известность в Германии, где были опубликованы четыре из шести его книг, переведенных для этого и следующего тома. Первый заслуживающий доверия английский перевод подборки колымских рассказов вышел в 1980 г. — «Kolyma Tales» в переводе Джона Глэда. В 1994 г. к «Колымским рассказам» добавилось еще несколько рассказов из более поздних книг. Настоящий том и последующий за ним более чем в два раза увеличат число произведений Шаламова, доступных на английском языке. К сожалению, на английском до сих/444/ пор нет биографии Шаламова и исследований его творчества[11]. Тем, кто владеет немецким, понравится труд Вильфрида Ф. Шёллера «Жить или писать. Рассказчик Варлам Шаламов». (Переводчик дает отсылку: Wilfried F. Schoeller. Leben oder Schreiben: Der Erzähler Warmam Schalamow. Berlin: Matthes & Seitz, 2013).

С одной стороны, переводить Шаламова не трудно[12]. Он избегает стилистических эффектов: большинство рассказов написаны наме- ренно «грубо», с минимумом метафор и без боязни повторить одно и то же прилагательное. Однако один аспект должен поставить пере- водчика в тупик — это язык, феня или блатной язык, язык бандитов, потомственных и профессиональных воров и убийц, которые делали жизнь политических заключенных адской. Феня — диалект, который опирается на одесский идиш, на различные славянские и даже тюркские языки, и он не менялся на протяжении двухсот лет. Однако криминальный жаргон в английском языке изменяется каждое десятилетие и различается в каждом городе. Только в Лондоне XVIII в. существовал устойчивый криминальный язык, и лишь немногие современные специалисты могут его понять. По этой причине в английской версии шаламовские уголовники разговаривают, как обычные люди, только с использованием нескольких хорошо известных жаргонных выражений. Интересно, что Шаламов за время пребывания на Колыме написал только одно прозаическое произведение: словарь блатных слов из 600 терминов, предназначенный для Подосенова, заключенного инженера, который заведовал химической лабораторией (см. рассказ «Галина Павловна Зыбалова» в следующем томе). Подосенова сбил проезжавший грузовик, и рукопись словаря была утеряна — в результате чего толкование тюремной лексики не стало проще, несмотря на распространение в России словарей криминального жаргона.

Я безмерно благодарен своей жене, Анне Пилкингтон, за прочтение первоначального варианта перевода и устранение ошибок, недочетов, упущений. Задача была для нее особенно трудной, учитывая,/445/ что ее отец, Дмитрий Витковский, как и Шаламов, полжизни провел в ГУЛАГе. Я также хочу поблагодарить Сьюзен Барба за ее тактичное и тщательное редактирование и Наталью Ефимову из Российского государственного архива литературы и искусства за сверку рукописей Шаламова, когда я (ошибочно) заподозрил опечатку в опубликованном тексте.

Несмотря на утверждение Варлама Шаламова в последнем пункте «Что я видел и понял в лагере»[13], он прекрасно знал свой материал и писал так, чтобы каждый мог его понять.

Перевод Сергея Кузнецова. Под редакцией Л. Егоровой.

Источник: Rayfield, D. Introduction / Donald Rayfireld // Shalamov, V. Kolyma Stories / Varlam Shalamov ; trans. and with an introd. by Donald Rayfield. V. 1. — New York : New York Review Books, 2018. — P. IX–XIX.

Впервые предисловия Дж. Глэда и Д. Рейфилда опубликованы в Вестнике Вологодского государственного университета, 2022, No 2. С.36–44./446/

---

---

Все права на распространение и использование произведений Варлама Шаламова принадлежат А.Л.Ригосику, права на все остальные материалы сайта принадлежат авторам текстов и редакции сайта shalamov.ru. Использование материалов возможно только при согласовании с редакцией ed@shalamov.ru. Сайт создан в 2008-2009 гг. на средства гранта РГНФ № 08-03-12112в.