Валерий Есипов

Скрипит старая мельница…(Послесловие к двум предисловиям)

Рецепция Шаламова и его «Колымских рассказов» на Западе — очень большая и сложная тема, почти не изученная, и потому перевод и публикация двух предисловий — Д. Глэда и Д. Рейфилда — разделенных более чем двумя десятилетиями (1994, 2018 гг.), представляется весьма полезным. Разумеется, предисловие к массовому изданию — это не научная статья, но оно тоже требует объективности: ведь излагаемые в нем сведения, как правило, впервые открывают читателю (в данном случае зарубежному, англоязычному) автора и его произведение. И от того, как, в каком ракурсе или «соусе», будет преподнесен этот материал, зависит оценка значимости писателя и смысла его творчества. Поскольку судьба и творчество Шаламова связаны с «лагерной темой», необычайно острой и трагичной (и при этом неизбежно заставляющей обращаться к политике и истории), на автора предисловия налагается особая ответственность и особая аккуратность. Надо всегда помнить, что сам Шаламов решительно восставал против политических спекуляций вокруг «Колымских рассказов», развернувшихся на Западе еще при его жизни (о чем он писал в известном письме в «Литературную газету» в феврале 1972 г.[1]).

В этом смысле перевод текстов Д. Глэда и Д. Рейфилда полезен не только для решения определенных литературоведческих проблем, но и для понимания особенностей западного общественного сознания или картины мира, априори имеющей существенные отличия от российской «матрицы». Сразу замечу, что даже не очень подготовленный отечественный читатель, бегло пробежавшись по текстам предисловий, обнаружит в них немало того, что противоречит сложившимся у него представлениям и вызовет недоумение и протест. Еще больше разного рода «нестыковок», предвзятых мифов и штампов (граничащих подчас с абсурдом), увидит/447/ профессионал, непосредственно занимающийся биографией и творчеством Шаламова, а также историей сталинской лагерной системы.

Разумеется, не хотелось бы каким-либо образом педалировать обострившуюся актуальность проблемы специфики «англосаксонского менталитета» в связи последними мировыми политическими событиями, тем более, что оба автора предисловий — и Д. Глэд, и Д. Рэйфилд — люди не политики, а культуры, при этом в значительной мере интегрированные в русскую культуру. Это касается прежде всего Д. Глэда, личность и деятельность которого я знаю неплохо, т.к. не раз встречался с ним и знаком со многими его работами. Джон был не только прекрасным переводчиком и глубоким знатоком русской литературы, в том числе эмигрантской (о чем говорит его книга «Беседы в изгнании», принесшая ему широкую известность у нас в стране[2]), но человеком, понимавшим и принимавшим Россию. Безусловно, этому способствовало то, что он был женат на русской женщине — Ларисе Глэд, урожденной Романовой, родом из Саратова, с ней он познакомился во время стажировки в МГУ в 1970-е годы. Очень символичный факт: по завещанию Д. Глэда (он умер в 2015 г.) часть его праха была развеяна в Москве на Воробьевых горах... Человек блестящего ума и эрудиции, Д. Глэд обладал оригинальной философией, сильно расходившейся с общепринятыми в США взглядами, и имел все основания называть себя «американским диссидентом». Во время своего последнего приезда в Россию в 2012 г. он прочел в Москве несколько публичных лекций и дал несколько интервью, в которых с полной откровенностью рассказал об эволюции своих воззрений на роль США в мировой политике. Наиболее инте- ресна в этом плане его беседа с редактором сайта «Устная история» Д. Споровым, ссылка на которую есть и в статье о Д. Глэде в Википедии –http://oralhistory.ru/talks/orh-1464 (там есть и печатная версия). Весьма показательно, что в этом интервью он — бывший некоторое время, в начале 1980-х годов, директором Института Кеннана (цен- тра советологии США) — настоятельно рекомендовал российским/448/ читателям книгу британской журналистки Ф. Сондерс «Кто заплатил дудочнику: ЦРУ и культурный фронт холодной войны», изданную в 1999 г. в Лондоне[3]. Эта книга, основанная на рассекреченных документах главной разведывательной службы США периода 1947-1967 гг., дает яркую картину закулисной борьбы против нашей страны, в которую были вовлечены и многие западные интеллектуалы (щедро оплачиваемые). Д. Глэд, в свою очередь, поведал немало тайн «культурного фронта холодной войны» из периода и до, и после 1967 г. Например, говоря об известном эмигрантском издателе Б. Филиппове (вместе с Г. Струве первым выпустившим не печатавшиеся в СССР произведения О. Мандельштама, Н. Клюева, А.Ахматовой и других), он подчеркивал, что его деятельность также на- правлялась и финансировалась спецслужбами. Это был необычайно выигрышный метод «мягкой силы» — печатать запрещенное в СССР, демонстрируя свою «свободу» и «культурное превосходство» (хотя качество изданий оставляло желать много лучшего, оно компенсировалось пропагандистским эффектом). Той же цели служили и пиратские издания «Колымских рассказов» Шаламова — как не раз заявлял Д. Глэд, известное издание на русском языке, выпущенное в 1978 г. в Лондоне издательством Overseas Publications Interchange, финансировалось ЦРУ[4].

Сам же Д. Глэд, восхищенный талантом Шаламова-писателя, предпринял первый перевод «Колымских рассказов» на английский язык в конце 1970-х гг. на свой страх и риск, без всякой помощи — и себе в убыток, о чем он говорил неоднократно[5]. Чтобы легитимизировать свой перевод, он искал контактов с самим Шаламовым, но тот/449/ был уже тяжело болен и находился в доме инвалидов (впоследствии Д. Глэд урегулирован вопрос авторских прав с наследницей Шаламова И.П. Сиротинской). Его роль как первооткрывателя творчества Шаламова для англоязычного читателя, безусловно, является исторической.

Свой восторг художественной стороной «Колымских рассказов» Д. Глэд высказывал и в предисловии к изданию 1994 г. Его суждение о том, что «”Колымские рассказы” это больше, чем история», и особенно его парадоксальная мысль: «Если бы лагеря никогда не существовали, эта книга, став лишь плодом воображения, все равно была бы одной из великих книг мировой литературы, только более впечатляющей» (он ее повторял и позже[6]), — подчеркивают общечеловеческое содержание суровой прозы Шаламова и важность в ней эстетического начала.

Тем не менее Д. Глэд прекрасно понимал, что чисто эстетический подход к «Колымским рассказам» невозможен и они могут быть по-настоящему поняты лишь в историческом контексте. К сожалению, как видно из предисловия, он довольно слабо разбирался в истории сталинских лагерей, следуя распространенным в то время, в 1990-е годы, мифам, почерпнутым из случайных и часто сомнительных источников, которые он находил, вероятно, по каталогу Библиотеки Конгресса США (где обнаружил даже малоизвестные книжки В.Урина и А.Зимкина).

Не станем обсуждать некоторые явные нелепости, уже отмеченные редактором перевода. Стоит подчеркнуть, что абсолютно не соответствуют действительности приводимые Д. Глэдом данные, со ссылкой на польского историка К. Заморского и британского Р. Конквеста, о трех миллионах людей, погибших на Колыме. Работы Р. Конквеста в свое время были весьма популярны на Западе, а в 1990-е годы, в период «гласности», их стали переводить и в России. Но его книгу «Колыма. Арктические лагеря смерти», изданную/450/ в 1978 г. в США (на нее, очевидно, и ссылается Д. Глэд), так и не перевели — ввиду явно фантастических сведений, содержащихся в ней, к которым относится и цифра погибших на Колыме[7].

Разумеется, Д. Глэд не мог знать реальных данных как об общем количестве заключенных, находившихся в колымских лагерях, так и о количестве погибших там, ибо советские архивы (включая архив УВД Магаданской области) в то время еще только начали открываться, а Интернет находился в зачаточном состоянии. Тем не менее в магаданской печати уже тогда появились самые достоверные, основанные на первичных документах, сведения, опровергающие разнообразные домыслы: всего за период 1932-1953 гг. на Колыму было завезено 876 тысяч заключенных, из них погибло около 130 тысяч (расстреляно около 8 тысяч, большинство остальных погибло от невыносимого труда, голода и болезней, причем, основные жертвы приходятся на период после 1937 г.)[8]. Эти цифры и сегодня остаются базовыми для понимания реальностей Колымы и того, как эти реальности отражены в рассказах Шаламова.

Неудивительно, что Д. Глэд постоянно говорит о «миллионах» жертв репрессий в Советском Союзе. Подобная тональность, с установкой на «разоблачение советского (коммунистического) режима», была характерна для периода холодной войны и соответствовала стереотипам западного сознания. Но парадокс (поистине абсурдистский) состоит в том, что в конце 1980-х – начале 1990-х годов эти стереотипы начали становиться составной частью позднесоветского и российского сознания. Одна из ведущих ролей в этом отношении, как известно, принадлежала А. Солженицыну и его широко растиражированной книге «Архипелаг ГУЛАГ»[9]. Следуя Солженицыну, а также Р. Конквесту и другим авторам, в эти годы многие публицисты и историки, выполняя социальный заказ наших «реформаторов», постоянно твердили о «миллионах» и даже «десятках миллионов», якобы уничтоженных «советским режимом». Весьма красноречива в этом смысле ссылка у Глэда на Д. Волкогонова, генерала, провозглашенного/451/ при М. Горбачеве и Б. Ельцине едва ли не главным историографом страны и не раз посещавшего в эти годы США. К сожалению, у нас нет доступа к стенограмме его лекции в Пентагоне в 1990 г., на которую ссылается Глэд, но тот факт, что бывший зам. начальника Главного политического управления Советской Армии, «просвещал» американский генералитет по поводу «преступлений» своей страны, говорит о многом[10].

Так что к Д. Глэду в данном случае можно отнестись с известным снисхождением. Понятно, что и в рассказах Шаламова он пытался заострить внимание на наиболее страшных деталях лагерной жизни, но не всегда сохранял корректность: например, он утверждал, что уголовники «легко управляли политическими заключенными, хотя те превосходили их численностью» (на самом деле на Колыме преобладали уголовники и бытовики, а численность политических не превышала 20 процентов; примерно так же было и в целом в системе ГУЛАГа). В предисловии немало риторических фраз: «...Эпидемии тифа погубили многих... Тех, кто выжил, отправляли на корабле с «материка» в пересыльные лагеря, служившие рынками рабов для горных работ на Колыме...В морозную погоду заключенных можно было легко контролировать с помощью пожарных насосов» и т.д. (Видно, что в последнем случае Глэд опирался на рассказ «Прокуратор Иудеи», превратив частный случай в типичный и повсеместный).

Нетрудно понять, что он стремился максимально адаптировать свое издание для малоискушенного англоязычного читателя. Это сказалось и в описании биографии Шаламова: в ней целый ряд моментов сильно упрощен, а иногда и искажен. Например, Глэд пишет, что в 1920-е годы Шаламов принадлежал к «группе молодых троцкистов», а в 1937 г. был осужден за «контрреволюционную троцки- стскую деятельность», оставляя эти факты без комментариев. Таким образом, у читателя вольно или невольно создавалось впечатление, будто Шаламов был сторонником идей Л.Троцкого, за что и/452/ пострадал. Весьма односторонне отражена у Глэда и история с письмом в «Литературную газету» 1972 г., а его утверждение, будто этим письмом Шаламов «предал свои рассказы» — вовсе уж несправедливо. Характерно, что в своем большом интервью Д. Глэду, данном в 1990 г. в Вашингтоне, И.П. Сиротинская на ту же реплику собеседника: «Значит, он предал свои рассказы?» — ответила: «Он на самом деле не отрекся от своих «Колымских рассказов». Он не такой человек, чтобы раскаиваться…»[11].

Обратимся теперь к предисловию Д. Рейфилда. Сам по себе факт выхода двухтомного издания «Колымских рассказов» Шаламова на английском не может не радовать. Остается лишь пожалеть, что между изданиями 1994 и 2018 годов прошло слишком много времени: почти двадцать пять лет читатели США и Великобритании были лишены возможности познакомиться с полным содержанием главного произведения писателя, признанного одним из классиков русской и мировой литературы ХХ века. Возможно, и этого издания не случилось бы, если бы не Фонд Михаила Прохорова, под эгидой которого (в рамках целевой программы «Переводы русской литературы», объявленной в 2013 г.) Рейфилд делал свою работу. Выбор переводчика в этом плане был обоснован. Многолетний профессор колледжа Лондонского университета известен как один из лучших знатоков русской литературы, особенно Чехова, чья стилистика, а также и фи- лософия отчасти близки Шаламову. Как можно полагать, при выборе учитывалось и то, что Рейфилд много занимался темой репрессий — он является автором исторического исследования «Сталин и его подручные» (причем, русский перевод 2008 г. этого почти 600-страничного труда Рейфилд сделал сам). Хотя успех другой, наиболее известной книги Д. Рейфилда «Жизнь Антона Чехова» (русский перевод 2005 г.) имел отчасти скандальный характер (ввиду увлечения автора эротическими деталями биографии писателя), мы получили возможность убедиться, что британский славист любит и понимает Россию — именно чеховской поры, относясь, впрочем, к отдельным сторонам ее нравов и быта с нескрываемым скептицизмом. Поэтому было чрезвычайно любопытно узнать, как Рейфилд с его ироничным/453/ и подчас эпатажным складом ума воспринимает Шаламова — писателя, в высшей степени серьезного. Тем более, что за двадцать пять лет после первого перевода «Колымских рассказов» в мире, в том числе в России, появилось немало литературы о Шаламове, на которую можно опираться.

К сожалению, ожидания увидеть во взгляде британского слависта на Шаламова нечто новое и оригинальное не оправдались. Его краткий пересказ биографии автора «Колымских рассказов» на удивление сух и прагматичен, лишен той живости, какая присуща его другим работам. Возможно, на это повлиял долгий утомительный труд Д. Рейфилда над переводом рассказов, заставивший его погрузиться в невыносимо тяжелый мир лагерной жизни (ведь он и сам признался, что ему долго снились бараки и колючая проволока...). Но, вероятно, и сама личность Шаламова не очень близка ему по духу — и это понятно, т.к. любой литературовед и переводчик не всегда выбирает себе предмет по сердечной склонности. Как бы то ни было, мы не можем пройти мимо целого ряда весьма спорных утверждений Д. Рейфилда, а также и мимо фактологических «блох», лишь часть из которых отмечена Л. Егоровой, редактором перевода предисловий.

Наверное, следует начать с пресловутого «троцкизма» Шаламова (упомянутого и у Д. Глэда) — о нем британский профессор говорит несколько раз в небольшом тексте — употребляя этот термин то в ка- вычках, то без кавычек, но не делая каких-либо пояснений. Последнее тем более удивительно, что Д. Рейфилд прекрасно знает специ- фику применения этого термина в качестве политического ярлыка в сталинскую эпоху. Зачем же создавать двусмысленности и вводить в заблуждение читателей, у которых слово «троцкизм», как правило, имеет отнюдь не позитивные коннотации?[12] (Между прочим, для английского читателя было бы особенно интересно обозначить раз- ницу между «троцкизмом» Шаламова и реальным троцкизмом, который/454/ исповедовал в свое время Дж. Оруэлл; вообще, эти писатели в свой поздний период во многом близки, но Рейфилд, увы, обошел эту перспективную тему). В итоге хочешь — не хочешь, а подумаешь об определенного рода политических пристрастиях автора к Шаламову. Или тут действуют специфические свойства консервативного британского менталитета?

Эти мысли невольно приходит в голову, когда читаешь моралистические сентенции об отношении Шаламова к деятелям русского освободительного движения, которых Рейфилд называет не иначе, как «революционерами-убийцами» и от которых, по его выражению, Шаламов «никогда не отрекался»[13]. Право, эта тирада звучит как политическое обвинение писателю — очень похожее на то, что в свое время сделал А. Солженицын, поставив Шаламову в вину «сочувствие» и эсерам, и Октябрьской революции, и 20-м годам (и заодно — «поддержку оппозиции Троцкого»)[14]. Можно догадываться, что в своем взгляде на Шаламова Рейфилд во многом опирался на Солженицына, а если нет, то вывод несколько иной: выходит, что русский консерватизм, исповедовавшийся автором «Красного колеса», очень близок консерватизму британскому — по крайней мере, в отношении к революции 1917 г. Это, в общем, неудивительно, но мы имеем возможность уточнить позицию Д. Рейфилда: понимая «чеховскую» Россию и ностальгируя по ней, он испытывает большую настороженность и даже откровенную неприязнь по отношению к истории России ХХ века, ко всему ее советскому периоду, а не только к сталинскому. Здесь, пожалуй, и ключ к его восприятию Шаламова — холодноватому, без какого-либо пиетета, со склонностью к упрощениям и с нежеланием понять, а тем более принять его как писателя с советской, а не с какой-либо иной матрицей сознания ( недаром Рейфилд заявляет, что письмо в «Литературную газету» 1972 г. было написано «видимо, по принуждению»).

В целом ряде случаев он обходится с биографией писателя слишком уж бесцеремонно, опираясь не на документы и свидетельства близких/455/ ему людей (прежде всего И.П. Сиротинской), а на различные слухи и домыслы, исходящие от чуждого Шаламову диссидентского круга. Причем, пренебрежение мнением Сиротинской, а также ее заслугами в сохранении наследия Шаламова, выражено весьма демонстративно. Этой темы уже приходилось касаться два года назад, когда удалось познакомиться с текстом предисловия по машинному переводу[15]. Сейчас же могу поделиться еще одним интересным наблюдением: при внимательном чтении аутентичного перевода обнаруживается, что одним из главных источников пересказа биографии Шаламова Д. Рейфилду послужила моя книга в серии ЖЗЛ, однако почтенный профессор почему-то решил обойтись без ссылок на нее[16]. Что ж, в жанре предисловия (а не научной статьи) это, вероятно, допустимо. Но меня ( полагаю, и многих наших читателей, а также историков) сильно удивила другая фраза Рейфилда: «Вологда была местом чудовищных жертв во время Гражданской войны»... Известно, что Вологда находилась в достаточном отдалении от фронтов, и «чудовищных жертв» здесь не могло быть по определению. Очевидно, Рейфилд имеет в виду эксцессы периода 1918 г., связанные с деятельностью М. С. Кедрова, о которых пишет Шаламов в «Четвертой Вологде». Но они не имели массового, а тем более «чудовищного» характера, что вполне объяснено и в моей книге. Отчего же у Рейфилда такая натяжка? Может быть, он хотел пополемизировать со мной? Ведь в соответствующем эпизоде я напоминаю об участии англоамериканцев в интервенции на Севере России и о тех действительно чудовищных зверствах, которые творил тогда британский экспедиционный корпус в Архангельске, в частности, на острове Мудьюг, где был устроен смертоносный концлагерь.

Разумеется, обо этом неприятно вспоминать ни Рейфилду, ни современному англоязычному читателю. Как мы знаем, в Великобритании и США действует негласная конвенция: не ворошить темных сторон/456/ своей истории. А российскую ворошить, получается, — можно и нужно?!..

Эта установка (назовем ее инерцией стереотипов холодной войны) явственно ощущается во фрагментах предисловия, посвященных колымским лагерям. К счастью, штамп о «миллионах» погибших Рейфидом не затрагивается — он уже «не работает». Но скороговоркой пересказывая содержание «Колымских рассказов», автор видит их значение только в таких «шокирующих свидетельствах»: «Например, по американскому ленд-лизу с 1942 по 1945 гг. на Колыму посылались бульдозеры для массовых захоронений (неужели только для этого?! — В.Е.)... Как выразился один из отбывавших срок с Шаламовым, Колыма была “Освенцимом без печей”»... И, оказывается, весь этот куцый абзац — лишь для того, чтобы сделать «фундамен- тальный» вывод: «Неумолимая сила этих произведений... делает их уникальными свидетельствами ужасов ХХ века, будь они нацистски- ми или советскими» (курсив наш — В.Е.).

На кого рассчитан такой примитив? На добропорядочного обыва- теля, греющего ноги у камина и уже напичканного по уши мифами о тождестве советского и фашистского государств? Или на более-менее подготовленного читателя, который давно пережевал эту старую жвачку? Но факт остается фактом: Шаламова — как и при его жизни, пятьдесят лет назад — вновь пытаются эксплуатировать в политических целях, а многомерную художественно-философскую мозаику «Колымских рассказов» стремятся представить лишь как «свиде- тельство ужасов». Печальный случай, как говорится, тем более, что в лице Д.Рей- филда мы имеем опытного и тонкого литературоведа.

О том, что он остался глух к Шаламову-художнику, к его поэтике, ярче всего свидетельствует переводческий казус в новелле «По снегу» — замена в классической уже шаламовской метафоре «А на тракторах и лошадях ездят не писатели, а читатели» последних слов на лагерную бытовуху: «...ездят начальники, а не подчиненные»[17].

Приходится констатировать, что автор перевода и предисловия остался равнодушен и к личности Шаламова, ко всему ее богатству и многогранности. Очевидно, она не заинтересовала его так, как личность/457/ Чехова, и он не изучал ее с такой же тщательностью. Например, категорическое утверждение Рейфилда, что «подобно отцу, Шаламов был сторонником патриархального взгляда на женщину», — абсолютно беспочвенно. Как можно понять, этот вывод основан только на одном пункте из заметок писателя «Что я видел и понял в лагере» (1961): «Женщины не играли в моей жизни большой роли — лагерь тому виной». Замечу, что недавно мне довелось прочесть двухчасовую лекцию «Любовь в жизни Шаламова», где невольно вспомнился тезис Рейфилда о «патриархальности», и он был опровергнут массой противоположных фактов. Преставлять писателя неким аскетом-монахом так же односторонне и непродуктивно, как и воинственным атеистом (фраза Рейфилда о том, что Шаламов «с раннего возраста отвергал всякую веру», нуждалась бы в пояснениях).

Автору никак не удается хотя бы немного очеловечить образ писателя и раскрыть его главную черту — невероятную стойкость духа. Об этом в тексте ни слова. Зато есть фраза о том, что у Шаламова в конце жизни «пошли на спад умственные способности». Она явно неделикатна и некорректна: прекрасно известно, что даже в доме престарелых он диктовал стихи. Апофеозом пристрастности Рейфилда можно считать его слова: «В конце 1970-х Шаламов, бездомный и с нарастающими проблемами со здоровьем, отправился в дом для престарелых. Условия там были поистине ужасные — как ни странно, такие же, как в худших учреждениях ГУЛАГа...». Шаламов почему-то превращен в «бездомного» (хотя он имел благоустро- енную комнату в центре Москвы), а назойливое стремление автора найти образ ГУЛАГа (или старого лондонского Бедлама?) в доме пре- старелых Литфонда вовсе удручает. Могу свидетельствовать лично: мне довелось побывать в этом доме в 1989 году, и ничего близкого «худшим лагерным условиям» не заметил — это был типовой советский пансионат, с достаточным комфортом, хорошим питанием и очень доброжелательным персоналом. Единственное (что отличает учреждения подобного типа или хосписы, наверное, во всем мире) — специфический запах, но он вполне объясним состоянием старых, больных и немощных людей…

Сделаю резюме.

Вряд ли образ России (Советского Союза), заданный Д. Рейфилдом в предисловии, может вызвать сколь-либо теплые чувства/458/ у рядовых англоязычных читателей. Тем более в совокупности с содержанием двух томов «Колымских рассказов», поданных столь одномерно, как «ужасы». Волей-неволей подумаешь: а не выполнял ли изначально сам проект нового издания Шаламова (под благородной маркой «литературного просвещения») некий социальный заказ — подлить водички на старинную, скрипучую, но безостановочную, увы, мельницу русофобии? Но этот вопрос следует адресовать, пожалуй, скорее не Д. Рейфилду, а заказчикам издания. И ясный ответ на него может дать, наверное, только знакомство с отзывами на книгу Шаламова со стороны массового англоязычного читателя. Такой объективной картины рецепции мы и ждем.

The copyright to the contents of this site is held either by shalamov.ru or by the individual authors, and none of the material may be used elsewhere without written permission. The copyright to Shalamov’s work is held by Alexander Rigosik. For all enquiries, please contact ed@shlamov.ru.