Валерий Есипов

Шаламов в «Юности»

Читатели со стажем, не имевшие общения с самиздатом, помнят Варлама Шаламова в основном по публикациям его стихов в журнале «Юность». Помнят  и то, что   все поэтические подборки  Шаламова (как и  других авторов)  предварялись  фотопортретами —   непременно новыми, никогда не повторявшимися,  что  было неслыханным по тем временам прорывом, а ныне имеет особую документальную ценность.  Не будет преувеличением сказать, что «Юность» более всего способствовала известности Шаламова как поэта, ведь  сборники его стихов  издавались мизерными  по тем временам тиражами, в среднем 2-5 тысяч экземпляров.

Журнал  с его незабвенным  красаусовским символом —   девушкой  с ветвями-волосами  на обложке — был самым популярным в 1960-е годы. (Автор этих строк с благодарностью вспоминает ту пору — он, и не только он, воспринимал «Юность» поистине, как «праздник, который всегда с тобой»). Уже в  1964 г.  тираж  журнала достиг  миллиона экземпляров, а в начале  следующего десятилетия — почти двух миллионов. Беспрецедентный случай, повергавший  в шок  как идеологов, так  и  распорядителей  планового  расходования  бумаги. Но  ограничить подписку на «Юность» (что  было сделано с «Новым миром») значило бы вызвать бунт молодежи. Она  желала во что бы то ни стало  читать   своих кумиров — Е.Евтушенко и В.Аксенова (оба они стали членами редколлегии «Юности»), Б.Ахмадулину, А.Вознесенского. Б.Окуджаву, А.Гладилина, Анат.Кузнецова, следить за критикой и публицистикой, знакомиться с творчеством молодых художников на цветных вклейках. Начиналось чтение журнала обычно, впрочем, с последних его страниц,  со знаменитого юмористического раздела, с почты «Галки Галкиной», где сотрудничали М.Розовский и А. Арканов, Г. Горин и В.Славкин.

Как Шаламов оказался в этой молодежной компании, что  привело в «Юность» его, написавшего знаменитые полемические строки:

«Поэзия — дело седых,
Не мальчиков, а мужчин»?[2]

На этот счет есть несколько интересных  фактов. В  архиве писателя сохранилось письмо на бланке журнала  за подписью зав. отделом поэзии  Николая Старшинова:

«Ничего отобрать не удалось. Может быть, у Вас есть стихи, более близкие нам тематически — о юности, о комсомоле? Рукопись возвращаем».

Как можно полагать, этот забавный «комсомольский» ответ   относится к концу 1950-х годов, когда Шаламов рассылал свои стихи из «Колымских тетрадей» во все журналы и везде они получали отказ (исключение — подборки в «Знамени» и «Москве»). Надо напомнить, что «Колымские тетради» представляли  шесть отдельных,  самостоятельно составленных сборников — «Синяя тетрадь», «Сумка почтальона», «Лично и доверительно», «Златые горы», «Кипрей», «Высокие широты». Как он писал позднее О.Михайлову:

«Я приехал в 1956 году после реабилитации с мешком стихов и прозы за спиной. Около ста стихотворений было взято журналами — каждый брал помаленьку. И я рассчитывал, что до славы остался месяц. Но начался венгерский мятеж, и сразу стало ясно, что ничего моего опубликовано не будет... Я смею надеяться, что “Колымские тетради” — это страница русской поэзии, которую никто другой не напишет, кроме меня»[3].

Свою миссию  Шаламов  видел в  лирическом  воплощении того неведомого большинству литераторов опыта, который открылся ему в лагерях. Он был убежден, что «поэты придут, но придут не оттуда, откуда их ждут» (строка  из его колымского цикла). Драма его  несбывшихся надежд — жизненных и литературных —  ярче всего запечатлена в одном из  стихотворений начала  1960-х годов, опубликованном лишь недавно:

Я думал, что будут о нас писать
Кантаты, плакаты, тома,
Что шапки будут в воздух бросать
И улицы сойдут с ума.
Когда мы вернемся в город — мы,
Сломавшие цепи зимы и сумы,
Что выстояли среди тьмы.

Но город другое думал о нас,
Скороговоркой он встретил нас[4].

Для публикаций в журналах «Колымские тетради»  с неизбежностью приходилось разбивать и предлагать  лишь усеченные подборки, которые  даже в «оттепель» воспринимались с предубеждением. Самым удручающим для Шаламова был отрицательный ответ  из «Нового мира», от А.Т. Твардовского, назвавшего  его стихи, по воспоминаниям А.И.Солженицына в книге«Бодался теленок с дубом»,  «слишком пастернаковскими». На самом деле ничего и близко «пастернаковского» в таком  мощном программном стихотворении Шаламова, как «Аввакум в Пустозерске», написанном еще в 1955 году, не было, и к возникновению этих  недоразумений   приложил свою руку, несомненно,  сам Солженицын, через которого Шаламов передавал  стихи[5]. Итогом стало разочарование   Шаламова в «Новом мире» и его обращение  в «Юность» на новом взлете  журнала, когда его главным редактором  вместо В.П. Катаева  стал Б. Н. Полевой.

Первая публикация стихов Шаламова состоялась в №10 за 1965 г.  К этому времени на должность зав. отделом поэзии сюда пришел Сергей Дрофенко, а вскоре его, в связи с болезнью,  сменил Натан Злотников, который станет безотказным и добросовестным  публикатором Шаламова на протяжении последующих  лет. Собственно, главным покровителем Шаламова стал   сам Борис Николаевич Полевой. Он, несмотря на свой официозный  статус (в свое время — лауреат Сталинских премий за «Повесть о настоящем человеке» и книгу военных очерков «Мы — советские люди», затем  — Герой Социалистического Труда и председатель Советского комитета защиты мира), стал опекать поэта — бывшего лагерника и инвалида (Шаламов был инвалидом по второй группе, связанной с глухотой и болезнью Меньера — нарушением координации движений). В этой истории неожиданного сближения  двух столь разных людей много еще непроясненного, но, очевидно, что их  взаимное расположение было искренним. Все, кто близко знал Б.Н.Полевого, отмечали в нем глубокую человеческую порядочность и тонкий  литературный вкус. Для Шаламова было важно и то, и другое. Его большие и малые циклы  стихов  в «Юности» выходили в свет    практически каждый год до смерти обоих (Полевой умер в 1981-м, Шаламов — в 1982-м).

Надо заметить, что такой привилегией — в течение пятнадцати лет регулярно публиковаться  в самом популярном литературном журнале страны — не пользовался ни один из  советских поэтов (тот же Евтушенко печатался  реже). Несмотря на то, что некоторые предлагавшиеся  Шаламовым подборки  сокращались и даже отвергались,  в период  1965 -1981 гг. он опубликовал в «Юности»

в общей сложности около 80 стихотворений, а также в (в №2 1974 г.) небольшой очерк-воспоминание «Студент Муса Залилов»[6] (об  известном татарском поэте-герое Мусе Джалиле, с которым учился в 20-е годы в МГУ). Представление о Шаламове как авторе, почти не печатавшемся в СССР,  постоянно находившемся в тисках идеологической  «блокады» — неверно. Цензурные шлагбаумы были поставлены на пути его прозы, «Колымских рассказов», что  он тяжело переживал. Поэтому публикации в «Юности» служили  огромной моральной поддержкой. Шаламов  хотя бы на время забывал о своей не утихающей  боли — о непонятых и не принятых нигде рассказах,   и мог  надеяться, что стихи привлекут читателей  к ним в самиздате. Но и внимание к себе как поэту  было ему чрезвычайно дорого, ведь он был поэтом  по своей изначальной природе,  по складу личности и по главной творческой ипостаси.

Шаламов со всем жаром нерастраченной, скованной на много лет  лагерем   энергии включился в поэтический процесс 1960-х годов. Он  имел все основания считать себя  связующим звеном между поколениями и школами русской поэзии. Он знал  — в малейших подробностях — неслыханный творческий взлет 1910-х  и 1920-х годов, о чем  очень поверхностное представление имела молодежь, претендовавшая на  свое якобы исключительно «новое» слово. Его собственный поэтический опыт, воплощенный в  «Колымских тетрадях»,  давал  ему полное право ощущать себя отнюдь не второстепенной фигурой современной поэзии.  Шаламов считал ниже достоинства прибегать к каким-либо «подпоркам» в виде отзывов  знаменитых современников, но слова   Б. Пастернака 1954 года  о  своем первом сборнике «Синяя тетрадь»:

«Я никогда не верну Вам синей тетрадки. Это настоящие стихи  сильного, самобытного поэта. Пусть лежит у меня рядом со вторым томиком алконостовского Блока»[7]

 — он всегда хранил в душе. Выступление Шаламова на первом вечере  памяти О.Мандельштама (май 1965 г.), где он  не только  впервые прочел  свой рассказ «Шерри-бренди», но и говорил о трагической судьбе всех представителей акмеизма, обозначило его внутреннюю приверженность традициям этой школы.

В «Юность» поэт давал и старые свои  стихи из «Колымских тетрадей», и новые. Их основной чертой, как замечали все критики и ценители поэзии, была  отчетливо ощутимая на фоне буйства молодой поэзии эмоциональная  сдержанность, суровость  и  некоторая суховатость. Именно об этом писал (на примере книги Шаламова «Дорога и судьба», 1967 г.)  Георгий Адамович, автор самой  тонкой рецензии на его стихи, опубликованной в  парижской  «Русской мысли»:

     «Сборник стихов Шаламова, — духовно своеобразных и по-своему значительных, не похожих на большинство теперешних стихов, в особенности стихов советских, — стоило и следовало бы разобрать с чисто литературной точки зрения, не касаясь биографии автора. Стихи вполне заслуживали бы такого разбора и, вероятно, для самого Шаламова подобное отношение к его творчеству было бы единственно приемлемо. Но досадно это автору или безразлично, нам здесь трудно отделаться от “колымского” подхода к его поэзии. Невольно задаёшь себе вопрос: может быть, хотя бы в главнейшем, сухость и суровость этих стихов есть неизбежное последствие лагерного  одиночества, одиноких, ночных раздумий о той “дороге и судьбе”, которая порой выпадает на долю человека? Может быть, именно в результате этих раздумий бесследно развеялись в сознании Шаламова иллюзии, столь часто оказывающиеся сущностью и стержнем лирики, может быть, при иной участи Шаламов был бы и поэтом иным? Но догадки остаются догадками, и достоверного ответа на них у нас нет»[8].

Эту рецензию высоко оценил сам Шаламов. Ведь при всех доброжелательных откликах на свои стихи в советской печати (рецензии писали Б.Слуцкий, В.Инбер, Л.Левицкий, С.Лесневский,  О.Михайлов) в них не могло быть откровенно высказано все, что касалось его поэтической и жизненной  судьбы. Но само внимание к нему в «Юности» говорило о том, что его не просто чтят и жалеют  как ветерана-лагерника, но и глубоко понимают его настоящее место  в поэзии.  Шаламов был  искренне благодарен за это понимание. В том же письме к О. Михайлову (1967 г.) он со всей откровенностью  признавался:

«Б.Н. Полевой и редакция дали мне возможность, несмотря на запоздание, определить своё поэтическое лицо».

   Это было видно с самой первой подборки 1965 года, которую открывал известный ныне  классический фотопортрет Шаламова в полупрофиль, в клетчатой  рубахе, со стихотворением под ним:

Как гимнаст свое упражнение,
Повторяю свой будущий день,
Все слова свои, все движения,
Прогоняю боязнь и лень.

И готовые к бою мускулы
Каждой связки или узла
Наполняются смутной музыкой
Поединка добра и зла.

Даже голос не громче шепота
В этот утренний важный миг,
Вывод жизни, крупица опыта,
Что почерпнута не из книг[9].

«Смутная музыка поединка добра и зла» — самые сильные и многозначительные строки  этого стихотворения,  и они, как и «готовые к бою мускулы», раскрывали  напряженность внутренней жизни поэта, его незримое участие в главных духовных битвах эпохи.  А следующие  стихи «Куда идут пути-дороги» (написанные еще в 1958 году) с  заключительной строфой:

...Я сам найду свои границы,
Не споря, собственно, ни с кем.
В искусстве незачем тесниться,
В искусстве места хватит всем[10].

 —демонстрировали   один из главных  творческих принципов Шаламова —  его готовность принять в современном искусстве все, что подлинно талантливо, что имеет под собой такой важный фундамент, как выстраданность, и другое непременное условие — новизну. Всем этим проблемам посвящены многочисленные статьи и эссе о поэтическом искусстве, написанные Шаламовым в 1960-70-е годы и входящие ныне в пятый том его 6-томного собрания сочинений. Несомненно, что Шаламов рассчитывал на публикацию хотя бы некоторых из них (таких, как «Таблица умножения для молодых поэтов», «Поэтическая интонация», «Поход эпигонов» и других), однако, даже «Юность» их  в то время не печатала — вероятно, ввиду определенного рода менторства  автора и  слишком резких суждений о молодой поэзии, где «доставалось» и Евтушенко, и Вознесенскому.

Тем не менее,  Шаламов продолжал дружбу с «Юностью»  и  часто приходил в редакцию журнала, особенно после того, как в 1972 году переехал с Хорошевского шоссе в  центр Москвы, в новую комнату на улице Васильевской, д.2-в (напротив Дома кино ), что  совсем недалеко от улицы Воровского, д.62, где находилась редакция молодежного журнала. Он хорошо запомнил  имена тех, с которыми чаще всего общался  в кабинетах редакции — С.Дрофенко, Н.Злотникова, О.Чухонцева, Ю.Ряшенцева,  И.Шкляревского (не говоря уже о  Б.Н.Полевом).  Вероятно,  творческая атмосфера  «Юности» его привлекала некоторой схожестью ее с атмосферой «Нового «ЛЕФа», кружок которого он посещал, зная лично О.Брика  и С.Третьякова, и  много раз бывая  на поэтических вечерах В.Маяковского.

Но чем и как запомнился  в «Юности» сам Шаламов, живых и подробных свидетельств, к сожалению, почти не осталось.  Сохранилось   эмоциональное телеинтервью И.Шкляревского на вечере памяти Шаламова в 1988 году, где прозвучала важная мысль о том, что писатель и поэт всем своим обликом и своими разговорами утверждал   «яростную  веру  в неисчерпаемость человеческих сил», но при этом «пожатие его крепкой  руки с каждым разом слабело». Н.Злотников успел в 1987 году, в №3 той же «Юности», напечатать   очень выразительные, но все же слишком краткие слова воспоминаний о нем:

«У него была легкая походка. Это казалось невероятным для человека едва ли не двухметрового роста, с могучим разворотом плеч, с той совершенно богатырской статью, которой природа все реже наделяет людей...Всем в его присутствии было хорошо и спокойно, как будто по соседству с большим и сильным деревом. Говорил мало, преодолевая некоторую затрудненность речи, с застенчивостью, свойственной прямодушным натурам. И каждая фраза странным образом походила на того, кому обязана была своим рождением, и стихи были похожи на него: строгость, аскетичность и, может быть, даже суровость слога сопутствовали достоинству глубокой оригинальной мысли, отваге и бесстрашию сердечного порыва...У В. Шаламова были особые отношения со словом, он верно и строго служил слову, и оно служило ему. В этой взаимности не было и тени компромисса, а всегда присутствовала готовность к самопожертвованию — так друг служит другу».

     Немного больше смог поведать О.Чухонцев в своем выступлении на  Шаламовских чтениях в Вологде, на родине писателя,  в 1994 году, а затем вспомнивший своего старшего  наставника, наряду с другими, в стихотворении 2007 года:

...Маршак угощал меня чаем с печеньем,
Чуковский книгами и беседой,
Слуцкий супом, Мартынов камнями,
Тарковский грузинским вином и сыром,
Глазков армянским коньяком
и «Записками великого гуманиста»,
Домбровский пивом с прицепом, скорописью
школьных тетрадок в линейку и селем
экстатического клокотанья,
Шаламов содержимым своего сундучка,
где были валенки, рукавицы, кожух, носки, ушанка,
все, что нужно, когда придут оттуда
и дадут пять минут на сборы,
а под шмотьём машинопись в трех томах,
переплетенных вручную, плюс однотомник,
тоже машинопись, но в ледерине,
подарок из новосибирского Академгородка —
сколько их, старших друзей и наставников...

Все очень ценно поэтически, но явно недостаточно биографически!  Более детальным  оказался поэт Г. Айги, кружившийся вокруг «Юности», встречавшийся с Шаламовым лишь один раз и  потом, в 1990-м,  напечатавший свои воспоминания «Один вечер с  Шаламовым». Невозможно забыть и  горькое поэтическое свидетельство  совсем  молодого  в ту пору (и ушедшего уже от нас) М.Поздняева, написавшего, может быть,  самое проникновенное и совестливое  стихотворение о судьбе великого лагерника:

 

И вспомнил Варлама Шаламова я,
Как враскачку он шел по Тверской,
Руки за спину круто заламывая,
Макинтош то и дело запахивая
И авоськой плетеной помахивая
С замороженной насмерть треской...
На винтах, на шарнирах, на слове честном,
На пределе, на грани сознанья и тьмы,
И мычит, и клекочет орлом, и хрустит
И хрустит, как кустарник в костре...
И о ужас кромешный. И стыд...

    Будем считать, что другие поэты круга «Юности» — прежде всего Е.Евтушенко и Ю.Ряшенцев — еще в долгу перед памятью Шаламова, и этот долг они смогут исполнить.

     В истории «Юности», как и во взаимоотношениях Шаламова с журналом, далеко не все было идиллично. Громкий скандал 1969 года, связанный с «невозвращенцем» Анат. Кузнецовым, принес много неприятностей Б.Н. Полевому и всему журналу.  Автор «Бабьего Яра», командированный в Лондон для «сбора материалов о Ленине» ( о  работе Ленина в Британской библиотеке и подготовке  II  съезда РСДРП), сенсационно  заявил, что остается в  Англии, приняв политическое убежище. На это решение, как известно, во многом оказала влияние неуравновешенность психики Кузнецова, имевшая причиной его двусмысленное положение в качестве остросоциального  писателя и одновременно — осведомителя КГБ, что стало известно и на Западе. Это привело Кузнецова  в конце концов к депрессии, творческому тупику и трагическому исходу в том же Лондоне (он покончил жизнь самоубийством, бросившись с моста). Конкретных отзывов Шаламова о «невозвращенце» Кузнецове пока не найдено, но, зная, что он крайне отрицательно воспринял аналогичные «перебежки»  В.Тарсиса и А.Белинкова, а главное — зная, что к концу 1960-х годов он полностью порвал отношения с А.И.Солженицыным,  Н.Я.Мандельштам и всем диссидентским кругом, можно полагать, что он разделял негодование Б.Н.Полевого  по поводу обманного  бегства Кузнецова и сочувствовал  редактору, неожиданно оказавшемуся под политическим подозрением: «пригрел змею». С этого  же момента, несомненно,  Шаламов  ощутил со всей очевидностью  одно из главных качеств Полевого — осторожность, о чем  писал позднее в  набросках своих воспоминаний:

«Полевой [...] никогда не давал ответа сразу — только через несколько дней. Человек-редактор не хотел ни в чем рисковать, только обдумав, давал решение»[11].

Наверное, надо полагать, что лишь  чрезвычайные обстоятельства заставили   Полевого стать таким. Ведь еще в 1967 г. (в №5) он имел смелость поставить рядом, на одних страницах своего журнала,  явно «крамольные»  для ЦК КПСС  и не годившиеся для «Нового мира» откровенные стихи  попавшего в опалу у властей А.Твардовского:

Я сам дознаюсь, доищусь
До всех моих просчетов,
Я их припомню наизусть
Не по готовым нотам.
Мне проку нет — я сам большой —
В смешной самозащите.
Не стойте только над душой,
Над ухом не дышите.

 —  с  великолепной подборкой  лирики полуопального  Шаламова,  которая звучала столь же недвусмысленно:

...И чем согласней, тем тревожней
К бумаге тянутся слова,
Тем я живу неосторожней
И горячее голова[12].

К подобным публикациям особенно чутко относились все, кто был искушен в сложностях литературной ситуации в СССР, в том числе западные читатели «Юности». Так,  познакомившаяся с Шаламовым при приезде в Москву в 1966 г.  и узнавшая его «Колымские рассказы» О.В.Андреева-Карлайл писала ему на следующий год  из Женевы:

«Нам уже попались две подборки Ваших стихов в журнале “Юность”, и не без удовольствия видели Ваш портрет.  Среди стихов мне очень понравились:  “Я иду, отражаясь в глазах москвичей...” и “Не удержал усилием пера...”»[13]

Этот фон чрезвычайно важен для  объяснения драматической истории с  письмом  Шаламова, напечатанным в «Литературной газете» 23 февраля 1972 года. Надо напомнить, что в этом письме   он горячо  протестовал против  незаконных, не санкционированных им публикаций  «Колымских рассказов» в журнале «Грани» (выходившем во Франкфурте под эгидой издательства «Посев» ) и нью-йоркском эмигрантском «Новом журнале». За это резкое  письмо Шаламов был подвергнут остракизму в кругу диссидентов и либералов, обвинявших его в «отречении» от своей лагерной прозы (что, конечно, было не так).

В  истории с письмом немалую роль сыграл Б.Н. Полевой,  к которому — как уважаемому, многоопытному человеку и к тому же секретарю Союза писателей —  Шаламов ходил советоваться: как ему ответить на «тамиздатские» провокации, которые поставили  его в оскорбительное  положение  и остановили   печатание  очередной поэтической книги «Московские облака» в «Советском писателе»?  По свидетельству И.П.Сиротинской, Шаламов был в ярости от сложившейся ситуации: западные публикации  создавали впечатление о его постоянном сотрудничестве с одиозно-антисоветскими изданиями, а невыход книги стихов связывал его не только морально, но и материально. Все это, очевидно, проговаривалось  и на аудиенции у Б.Н. Полевого. Как  вспоминал Н.Злотников, Шаламов больше часа находился в кабинете главного  редактора «Юности». Вряд ли Полевой в данном случае осторожничал и тянул с ответом: ситуация была ему слишком знакома, ведь ритуал  «писем протеста» в литературной жизни уже сложился ( к таким письмам прибегали и Евтушенко, и Вознесенский, и Окуджава, и Твардовский), и его совет Шаламову: «Надо писать», как он зафиксирован в мемуарах Сиротинской,  был  разумным, единственно возможным в этой ситуации  пожеланием, но  никак не мог быть  связан с давлением на уважаемого писателя. Форма письма, его  пафос — все определялось Шаламовым, что он  и сам впоследствии подчеркнул в своем дневнике:

«Смешно думать, что от меня можно добиться какой-то подписи. Под пистолетом. Заявление  мое, его язык, стиль принадлежат мне самому»[14].

Письмо в ЛГ  ярко раскрыло  один из главных принципов Шаламова: в сложных ситуациях нужно принимать «однозначное решение». Тем более, что здесь шла речь о  наиважнейшем — о ясном и твердом обозначении своей  гражданской позиции в условиях холодной войны: «за» свою страну с ее строем жизни  или «против» нее? Фактически Шаламов выступал против  политических спекуляций на «Колымских рассказах» — «спекуляций на крови», как он их называл, имея в виду «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, от сотрудничества с которым в свое время решительно отказался. Его принципиальную  позицию еще раз подчеркивали строки из  его набросков гневного письма Солженицыну  1973 года:

«Я знаю твердо: Пастернак был жертвой холодной войны, Вы — ее орудием...»[15]

Б.Н.Полевой, несомненно, одобрил заявление  Шаламова в ЛГ. Характерно, что  вскоре, в апрельском номере «Юности», было опубликовано большое стихотворение Шаламова «Асуан». Посвященное строительству Асуанской ГЭС в дружественном тогда Египте, оно было вполне искренним. Лишь  с современной точки зрения стихотворение  рассматривается  иногда как официозно-конъюнктурное, в то время, как оно  выражало прежде всего  натурфилософские взгляды поэта, его «яростную веру в неисчерпаемость человеческих сил» — в плане смелых  действий человека  по преобразованию природы. Тезис о«конъюнктурности», а тем более — о некоем политическом «размене» Шаламова в ответ на лояльность,  заявленную в письме в ЛГ, не имеет никаких оснований еще и потому, что он и раньше писал стихи-отклики  на подобные, радовавшие  его общественные события. Например, в «Юности» №11 за 1971 год было опубликовано его стихотворение «Луноход», где он воспел не столько сенсацию  «прилунения» советского аппарата, сколько колесо, изобретенное на заре человечества:

...Гончарный идеал —
Орудье работяги,
Эмблемой мира стал,
На лунный кратер встал,
Как свет людской отваги...

Разумеется, не все стихи, опубликованные Шаламовым в «Юности», являются поэтическими шедеврами, однако, за всеми  стоит его судьба и движение его мысли. Более того, почти каждая публикация, при внимательном рассмотрении ее обстоятельств, оказывается серьезной вехой его биографии. Чрезвычайно важна в этом смысле история последней прижизненной публикации Шаламова в «Юности».

В мае 1979 года при содействии Литфонда и  близких знакомых  он, уже больной и немощный, был помещен в дом престарелых и инвалидов. Стоит заметить, что незадолго перед этим в 1978 году в лондонском издательстве «Оверсиз Пабликейшнз» вышла книга «Колымских рассказов» Шаламова — очередное пиратское издание, хотя и принесшее ему известность на Западе, но не давшее ни копейки, ни доллара (из сотен и тысяч полагавшихся ему) на столь необходимые ему нужды — прежде всего для найма помощницы-сиделки,  которая смогла бы облегчить его старость и избежать «богадельни». Приходившие  навещать Шаламова в дом инвалидов преследовали разные цели.  Большинство — с искренним и скромным  желанием хоть чем-то помочь ему. Другие — возможно, с таким же желанием, но вкупе со стремлением «протрубить»  о  его судьбе всему миру.  «Бедная, беззащитная старость стала  предметом шоу», — точно отмечала И.П.Сиротинская.  Одним из  наивных доброхотов, ориентированных  скорее на «шоу», стал А.А. Морозов, пылкий, экзальтированный  мандельштамовед, когда-то знакомый Шаламову. Приходя навестить его в 1980 году и записав на слух   стихи, которые читал ему Шаламов, он счел, что это «последние стихи» поэта и  переправил их на Запад. Они были опубликованы в начале 1981 г. в парижском «Вестнике русского христианского движения» (издававшемся Н.А.Струве вместе с А.И.Солженицыным) и вызвали новую волну внимания — скорее фальшивого — к судьбе автора «Колымских рассказов». Такое внимание — с фотовспышками, запоздалой жалостью и кликушеством — ему было не нужно. Именно эта  публичная провокация — попытка в очередной раз использовать имя  Шаламова в  холодной войне —  привела к тому, что он был изолирован. Его состояние к этому времени резко ухудшилось, тем не менее, как свидетельствовала Сиротинская, «он бы мог пожить еще  несколько месяцев». Но по заключению медкомиссии его перевезли  15 января  1982 года в интернат для психохроников, где он через два дня умер.

Легенда о цикле «последних стихов», надиктованных Шаламовым,  не раз приводилась в публикациях периода «гласности» конца 1980-х годов. Между тем, как свидетельствуют архивы, многие из этих 15 стихотворений  были написаны еще в середине 1970-х годов, и Шаламов их просто воспроизводил по памяти, не всегда точно. Некоторые записи А.А.Морозова вообще трудно считать адекватными.  

Поэтому главную  ценность имеют стихи, написанные Шаламовым до болезни, сохраненные  давно и близко знавшей его  И.П.Сиротинской и  опубликованные ею тогда же, в 1981 году, в августовском номере «Юности». Ей была известна явно непрофессиональная и  спекулятивная подборка в «Вестнике РХД», а основное, что ею двигало  — стремление  поддержать  дух больного Шаламова. По воспоминаниям Сиротинской, она отнесла стихи Н.Злотникову, и он сразу поставил их в номер. Шаламов успел увидеть этот журнал (вернее, подержать  его в руках, понюхать свежую типографскую краску и пощупать страницы,  т.к.  был уже почти слеп).  Наверняка, он был рад, узнав, что здесь напечатан его «Коперник»[16], которым он очень дорожил. Вот  это  стихотворение из того памятного номера, запечатлевшее  в полной мере   поэтическую мощь  Шаламова и   его  готовность умереть  жертвенно-героически, с сознанием исполненного перед людьми долга:

Вот так умереть — как Коперник — от счастья,
Ни раньше, ни позже — теперь,
Когда даже жизнь перестала стучаться
В мою одинокую дверь.
Когда на пороге — заветная книга,
Бессмертья загробная весть,
Теперь — уходить! Промедленья — ни мига!
Вот высшая участь и честь[17].

Под «заветной книгой» Шаламов имел в виду, несомненно, не западные издания, а публикацию «Колымских рассказов» и всех других своих произведений в родной стране, во что он горячо верил. Он не дожил до этого момента всего пять лет. И жизнь закончилась для него, увы, не «мигом», а  медленным угасанием на больничных кроватях, напомнивших  о  состоянии доходяги на Колыме. Он  инстинктивно вернулся здесь  ко многим лагерным привычкам. Но внутри этого «человеческого обрубка» жил поэт.   Из действительно  последних  стихов Шаламова, записанных Сиротинской в 1981 г.  и опубликованных уже  после его смерти, есть одно  наиболее ярко передающее  его несгибаемый характер:

...Это верно, сверчок на печи
Затрещал, зашуршал, как когда-то.
Как всегда, обойдусь без свечи,
Как всегда, обойдусь без домкрата[18].

 «Колымские рассказы»  Шаламова, в период их  широкого тиражирования в конце 1980-х годов, принесли ему запоздалую славу  великого писателя и, несомненно, перевесили — и не могли не перевесить в тогдашнем общественном восприятии — его стихов. Но, как справедливо заметил, выступая на международной  шаламовской конференции в Москве в 2011 году  академик РАН Вяч. Вс.Иванов,   подлинное открытие Шаламова-поэта еще впереди. Дальнейшее изучение публикаций в «Юности» и деталей  его сотрудничества с журналом этому очень поможет.

---

---

The copyright to the contents of this site is held either by shalamov.ru or by the individual authors, and none of the material may be used elsewhere without written permission. The copyright to Shalamov’s work is held by Alexander Rigosik. For all enquiries, please contact ed@shlamov.ru.