Валерий Есипов

Борис и Марк на фоне Варлама

         

Потратив огромное количество слов (на сетевом жаргоне – «букв» или «буков») на разнообразные хитроумные экивоки, цитаты, лирические и медицинские экскурсы, Марк Головизнин решил доказать – в противовес «житийному», т.е. идеализированному подходу к личности В.Т. Шаламова (представителями которого, по его мнению, являются якобы И.П. Сиротинская и автор этих строк), – что единственным объективным свидетелем  нужно считать Б.Н. Лесняка. Бывшего фельдшера колымской больницы Беличья, с которым Шаламов переписывался и встречался в 1960-е годы, и который написал  заслуживающие наибольшего доверия мемуары о своем бывшем пациенте и друге…

Правда, при этом М. Головизнин странным образом обошел (или смягчил) основные эпизоды мемуаров Лесняка, вызвавших негодование И.П. Сиротинской (и мое), как обошел и  многие факты из реальной подоплеки конфликта, продолжающегося, как видно, до сих пор.

  Постараюсь быть гораздо более кратким, чем мой оппонент, хотя некоторые дополнительные материалы и иллюстрации тоже придется приводить. И начать нужно с моей личной встречи с Б.Н. Лесняком и Н.В. Савоевой, состоявшейся в сентябре 1989 г., когда на их квартире на ул. Усиевича на кинопленку (видео тогда не существовало) было записано это интервью:[1]

«Какие прекрасные интеллигентные люди! Как хорошо, емко и точно говорит Лесняк о Шаламове!» – думалось тогда (да и сейчас, наверное, подумают люди, не читавшие его мемуаров).

 Я тоже в тот момент не знал воспоминаний Б.Н. Лесняка, напечатанных в магаданском альманахе «На Севере дальнем» (1989, № 1). И прочтя их позже, пришел в полное недоумение: тот образ Шаламова, который был представлен в них, не имел ничего общего с возвышенным образом писателя, запечатленным в интервью. И личность самого Лесняка в мемуарах увиделась совершенно по-иному: как будто их писал другой человек, выплеснувший долго копившуюся неприязнь, даже враждебность к своему былому другу. Невольно подумалось: а искренен ли был Б.Н., когда говорил на камеру свои пафосные слова о Шаламове? Не слишком ли артистично он делал «честные глаза» и по-мхатовски поднимал бровь в своем монологе?

    Не имея претензий на психоаналитические способности (о чем пытается язвить М. Головизнин), выскажу вполне банальную мысль: человек – существо многомерное, и в нем намешано немало всяческих скрытых не очень приятных черт (выражаясь прямее: всяческих душевных нечистот). Как писал Ф.М. Достоевский: «Широк человек. Я бы сузил». Еще более радикально на этот счет высказывался, как известно, Шаламов, но с применением нецензурных слов, которые мы приводить не рискнем.

Давно замечено: особенно «много чего намешано» в душах людей с большими амбициями, в силу каких-то причин оставшихся нереализованными. В этом отношении я целиком согласен с И.П. Сиротинской, которая нашла в Б.Н. тип амбициозного, но неудавшегося литератора: «Б. Н. тоже пописывал рассказы и, видимо, ему они казались ничем не хуже шаламовских. Обманчивая простота прозы В. Т. так и подсказывала графоману: “А я чем хуже?”».

Добавлю, что стишки Лесняка, приводимые Головизниным, а также афоризмы, собранные в книге «Я к вам пришел!», это ярко подчеркивают (по части афоризмов он, видимо, чувствовал себя «ничем не хуже»  Станислава Ежи Леца, но у него они тривиальны и малоостроумны).

  Однако суть не в этом. Главное, понять, чем обусловлена та неприкрытая злоба, которая пронизывает многочисленные высказывания о Шаламове в мемуарах Лесняка и которую так старательно стремится смягчить Головизнин?

Возьму только два примера из множества, лично меня глубже всего поразивших.  На первом из них останавливалась И.П. Сиротинская, но я ее дополню.

Речь идет о фразе: «Шаламов...на Левом берегу в больнице СВИТЛ на хирурга Сергея Михайловича Лунина написал донос. На того самого Лунина, который ранее на Аркагале спас Шаламова…».

Эта фраза  растиражирована во всех изданиях мемуаров Лесняка, которых было около десятка (список изданий будет приведен ниже). Открытым текстом сказано: «написал донос»! Т.е. Шаламов обвиняется в поступке, который по лагерным (и не только лагерным) понятиям, считается самым низменным для человека, тем более интеллигента и писателя, – в «стукачестве». Уж кто-кто, а Лесняк, знал цену подобным обвинениям и понимал, что бросаться походя ими очень опасно. А он как будто припечатал,  с неким даже сладострастием: «донос».  Какую же ненависть надо было испытывать к Шаламову, чтобы прибегнуть к подобной клевете!

Где, откуда он взял ее? Ведь в больнице на Левом берегу Лесняк никогда не был. За разъяснениями я обратился в 1994 году к Елене Александровне Мамучашвили, бывшему хирургу этой больницы, единственной оставшейся тогда свидетельнице всех событий на Левом. Приведу  текст ее ответа полностью, потому что здесь важны все подробности:

«...Строгих, бескомпромиссных людей у нас не любят. Для меня не стало открытием, что многие в больнице недолюбливают Шаламова. А он держал себя так, что было видно: он не нуждается в чьем бы то ни было участии, признательности, дружбе. Несомненно, на все это наложила отпечаток его многолетняя лагерная жизнь. Он острее, чем многие, чувствовал жестокую несправедливость всего происходящего на Колыме. Как я понимаю, у него были свои правила поведения в этой обстановке – правила, по которым он оценивал других людей. Без этого трудно понять его конфликт с новым заведующим отделением Сергеем Михайловичем Луниным.

Это произошло в 1948 году, после отъезда А. А. Рубанцева. Сменивший его С. М. Лунин был человеком неординарным. Он сохранил черты дворянской породы и в то же время впитал в себя пороки лагерной жизни. Внешне красивый, С. М. всегда был любим женщинами и любил повеселиться по-гусарски. С отъездом Рубанцева, всегда поддерживавшего Шаламова в его строгих требованиях к порядку, дисциплина в отделении ослабла. Лунина часто посещали посторонние люди, были выпивки. На этой почве и произошел конфликт. Он в общих чертах описан в рассказе Шаламова «Потомок декабриста», где образ Лунина представлен довольно-таки уничижительно.

Что же произошло? Однажды вечером, будучи выпивши, Лунин вызвал к себе в кабинет одну из молодых медсестер и заставил ее танцевать на столе. Это крайне возмутило В. Т. Утром он рассказал мне об этом происшествии и заметил, что «терпеть такое больше невозможно». Он написал докладную на имя начальника больницы, в результате чего Лунин вынужден был прервать договор и уехать на материк, а Шаламов был переведен на таежную командировку.

Врач Б. Н. Лесняк в своих воспоминаниях, опубликованных в газете «Рабочая трибуна» (29 марта 1994 г.), пишет, что Шаламов не только «облил грязью» Лунина (в рассказе «Потомок декабриста»), но и написал на него тогда, на Левом, «донос». Разумеется, назвать докладную «доносом» нельзя. Шаламов был покороблен поведением Лунина, в котором было очевидно нарушение дисциплины и медицинской этики»[2].

Очевидно, что Лесняк «слышал звон, да не знал, где он», т.е. пользовался слухами, сплетнями. Но сколь же сильна была его предубежденность против Шаламова, желание побольнее его «укусить» словом «донос» и – предать это широкой публике! Разве не прав был Шаламов, когда, словно пророчествуя, писал в 1972 г. о Лесняке (в набросках к «Вставной новелле»): «Сеятель слухов очень опасный…».

Второй пример тоже связан с грубой, развязной лексикой. Касаясь известного письма Шаламова в «Литературную газету» (1972), о причинах и подоплеке которого Лесняк ничего не знал (пользуясь, опять же, только слухами), он заявил  в мемуарах, что Шаламова «заставили» написать это письмо и сделал такое резюме: «Трудно признаться, что ты изнасилован и трудно жить с этой мыслью».

Семантика слова «изнасилован» по отношению к мужчине сама по себе  оскорбительна. Но в устах человека,  прошедшего Колыму и знающего тюремно-лагерный жаргон, она подразумевает нечто  гораздо более оскорбительное, что, несомненно, хорошо понимал Лесняк, прилагая к Шаламову это слово. И напрасно М. Головизнин выгораживает своего подзащитного, говоря просто о «насилии» и пытаясь подтвердить это словами из «прямой речи» Шаламова, фигурирующими у Лесняка. (Всем литературоведам и историкам давно известно, что монологи прямой речи героя, приводимые любым мемуаристом много лет спустя после событий, заведомо неточны и недостоверны. Поэтому и фраза, якобы сказанная Шаламовым о Б. Пастернаке: «Вообще-то говоря, Пастернак не был столь выдающимся поэтом, каким некоторые пытаются его представить», – со всей ее корявостью и искажением смысла принадлежит исключительно Лесняку).

Фантазер Б.Н., как мы знаем, был знатный. Об этом ярко свидетельстовала и И.П. Сиротинская, бывавшая за обеденным столом у Лесняка и Савоевой: «…И мелкая ложь его: “В парниках на Беличьей выращивали овощи. Все – для больных! Я ни одного помидора не съел!”.  Нина Владимировна потрепала мужа по руке: “Да ел ты, ел!”».

Ради красного словца, ради самолюбивого эффекта: «Я знал Шаламова лучше всех, в том числе с неприглядной  стороны» – и написаны многие строки  мемуаров Лесняка, в тем числе о «филоне», якобы «люто ненавидевшем всякий труд» (уже комментировалось не раз, и Сиротинской, и мною). Так что в этом отношении  остаюсь верен своему выводу (который пытался опровергнуть М. Головизнин): «Воспоминания Б.Лесняка имеют ценность лишь фактологического порядка – в обрисовке личности Шаламова и его поступков автор крайне тенденциозен».

Чем же еще, кроме названных причин, был обусловлен такой подход мемуариста? Одно любопытное наблюдение: свой текст Б.Н. писал в Москве в 1988 г., когда только начинались печататься «Колымские рассказы», и в них ничего не говорилось о пребывании Шаламова в больнице Беличья. Это было крайне обидно для Лесняка (а также и для Савоевой), которые – совершенно справедливо – считали себя спасителями писателя, ставшего знаменитым, хотя и умершим к тому времени.  «Два с лишним года, проведенные на Беличьей в тепле и покое» (тут Б.Н., как показала И.П. Сиротинская, опять сильно приврал – на самом деле это было не более года, причем, с перерывом), – и ни слова благодарности за это! «В “Колымских рассказах” больница Севлага нигде ни разу не упоминается, разве что мельком в рассказе “Облава”», – констатировал Б.Н. уже в первой публикации мемуаров. Эта «черная несправедливость»,  как представляется, во многом задала тон всему его сочинению, где сказано  немало слов о  неблагодарности, присущей Шаламову, а также о его «честолюбивости, эгоизме, злопамятстве, зависти к славе, мстительности» и других «пороках».

Сборник «Перчатка, или КР-2» вышел в 1990 г., и, казалось бы, Лесняк должен был быть, наконец, удовлетворен и подробным описанием Беличьей, и теми искреннейшими  словами в адрес своих спасителей в рассказе «Перчатка» (датированном еше 1972 годом): «О Борисе Лесняке, Нине Владимировне Савоевой мне следовало написать давно. Именно Лесняку и Савоевой, а также Пантюхову обязан я реальной помощью в наитруднейшие мои колымские дни и ночи. Обязан жизнью…».

Увы, на содержание и тональность последующих публикаций мемуаров Лесняка это нисколько не повлияло. Так и остался укор Шаламову, причем, опять с передержкой: «Проявленное к нему сострадание, сочувствие, когда бескорыстно делятся с ним не лишним куском хлеба, а пайкой, он называет “подаянием”» (в контексте больничных эпизодов на Беличьей это слово не фигурирует, но, видимо, так узко и плоско понял Б.Н. философский финал «Перчатки»: «Сначала нужно возвратить пощечины и только во вторую очередь – подаяния»).

Глухота к художественным особенностям шаламовской прозы, сухой буквализм в понимании метафор и гипербол отчетливо выдают в Лесняке человека сугубо рационального, приземленного.  Он постоянно ищет и находит в «Колымских рассказах», как правило, лишь одно – соответствие или несоответствие тому, что видел сам. «Новые идеи» в прозе Шаламова воспринимает как «совмещение художественной прозы с документальностью мемуаров». Такая проза, по его формулировке, «позволяет восприниматься мемуарами, обретая одновременно право на вымысел и домысел». Но к «вымыслу» и «домыслу» (т.е. к собственно художественной стороне рассказов) Лесняк относится подозрительно: ему не нравятся рассказы «Инженер», «Калигула», «Экзамен», «Город на горе», «да и “Воскрешение лиственницы”, где пышный вымысел перемешан с клочками собственной биографии”».  Видно, что  вкусы Б.Н. вполне утилитарны и соответствуют его статусу среднего инженера (по второму образованию он стал инженером-химиком). 

Навыки пользователя хроматографа и арифмометра дают себя знать и в оценках, и в подсчетах, к которым он прибегает. С особым увлечением Лесняк занимается высчитыванием и сравнением месяцев и лет, проведенных им и Шаламовым в лагере. При этом  приходит к гордому выводу, что, оказывается, он провел  на общих (каторжных) работах больше времени, чем автор «Колымских рассказов»: «Я проработал на прииске четыре года, Варлам – два с небольшим…».

Подсчеты явно натянуты: в одном случае, в сторону преувеличения, в другом – преуменьшения. Ведь Шаламов работал еще и два года в шахте, что нисколько не легче, чем в забое, и в спецзонах с особым режимом. Да и проведенная им на прииске «Партизан» зима 1937-1938 гг. периода «гаранинщины» не идет ни в какое сравнение с последующими временами, которые застал Лесняк, прибывший на Колыму лишь осенью 1938 г. (М. Головизнин пытается оспорить это положение, ссылаясь на то, что  Бутырская  тюрьма 1938 г., где находился под следствием Лесняк, была «не слаще», поскольку там применялись пытки. Но сам Лесняк ничего не пишет о применявшихся к нему пытках (упоминая только побои) и вообще обходит подробности своего следствия. Это несколько странно, как странно и то, что в период «перестройки» он не запросил в архиве ФСБ все протоколы своего следственного дела и не опубликовал их, как поступила И.П. Сиротинская с делами Шаламова. Для объективности, для истории это было бы важно, не правда ли?).

Больше же всего смущает главный тезис Лесняка: «Наши судьбы  с Шаламовым во многом схожи», которым он щеголяет в своих мемуарах. Однако точнее было бы сказать: «Схожи лишь отчасти». Потому что судьбу осужденного по «КРТД» на 5 лет с добавлением еще «десятки» все же трудно сравнивать с судьбой получившего по «обычной» 58-й статье 8 лет. При этом Лесняк был гораздо моложе Шаламова, выносливее и предприимчивее. Он уже через три года был избавлен от работ в забое, в 1942 г.  стал фельдшером на прииске «Верхний Ат-Урях», и, оставаясь заключенным, попал в «касту» привилегированных (особенно на Беличьей при Н.В. Савоевой). Освободился  в 1945 г. и женившись на Н.В., обосновался вместе с нею в Сусумане, где она стала главврачом в местной районной больнице, а он – начальником санчасти комендатского лагеря. Оба – на приличной зарплате, имея отдельную квартиру.

О том, насколько отличались на самом деле судьбы Шаламова и Лесняка, нагляднее всего говорит одна из фотографий, помещенных в книге воспоминаний Б.Н. издания 2016 г. Она подписана «В первом отпуске. 1949».

Комментарий здесь, наверное, был бы не нужен, если бы не детали: отпуск вольным северянам давался на три месяца «с использованием в центральных районах страны», а Шаламов в 1949 г. оставался фельдшером-заключенным лагерной больницы СВИТЛ (режимного учреждения с решетками на окнах и охраной).  Вскоре его отправили фельдшером на лесоучасток Дусканья, а вернувшись, он был назначен в самое тяжелое и опасное приемное отделение, где ему приходилось буквально воевать с осаждавшими больницу уголовниками. Освободился Шаламов только в октябре 1951 г. и еще два года работал на «полюсе холода» в Оймяконе, где и сделано это его известное фото.

Свою «близость» с судьбой Шаламова (перемешанную с сенсационными для публики ядовитыми стрелами в адрес автора «Колымских рассказов»), Лесняк эксплуатировал  с первых лет «перестройки», что называется, на полную катушку. Напрасно М. Головизнин жалуется на «малые тиражи» его мемуаров. Перечень  публикаций  Лесняка побил, пожалуй, все рекорды тогдашних авторов «второго ряда», а общий тираж мог соперничать, наверное, даже с тиражами произведений Шаламова. Судите сами по приведенному ниже списку газет и журналов, где эти мемуары нашли место:

Газета «Северная правда» (п. Ягодное Магаданской области; здесь была напечатана основная часть глав будущей книги, а сотрудник газеты И.А. Паникаров стал в дальнейшем главным «промоутером» Лесняка на Колыме); газета «Советская Чукотка» (с 1993 г. «Крайний Север», г.Анадырь); альманах «День поэзии-88», альманах «На Севере дальнем», 1989, №1; журнал «Ленинградская панорама», 1990, №1-2; журнал «Сельская молодежь», 1991, № 2; журнал «Перспективы», 1991, №1, 4  (Москва); журнал «Континент», 1993, № 74 (Москва - Париж); опубликована переписка Лесняка и Шаламова, при этом в предисловии Лесняк хитроумно обошел все острые углы взаимоотношений; газета «Рабочая трибуна» (бывш. «Социалистическая индустрия»), 1994, март, тираж 200 тыс.экз.; журнал «Октябрь», 1999, №4; журнал «Открытая политика», 1999, №1/2 (пикантность этой публикации придает соседство Б. Лесняка с именами Е. Гайдара, Б. Немцова и других передовых «демократов»)... В общем, изо всех сил старался протащить свои мемуары везде, где можно. Лишь в некоторых наиболее серьезных московских журналах ему отказывали (именно по причине грубости отзывов о Шаламове, а также об авторе «Крутого маршрута» Е.С. Гинзбург, которая тоже была на Беличьей).

Плюс два издания книги «Я к вам пришел!» – Магадан, 1998, при содействии фонда И.А. Паникарова «Поиск незаконно репрессированных», – и Москва, 2016, издательство «Возвращение», с предисловиями С.С. Виленского и И.А. Паникарова. И это не считая многочисленных сетевых публикаций, начиная с портала бывшего Сахаровского центра

Очевидно, вся эта PR-кампания не могла не оставить следа в сознании определенного круга читателей, и без того питавших предубеждение против Шаламова. Особенно сильно это сказалось  в Магаданской области, где публикации Лесняка получили самую широкую аудиторию. При этом имя Шаламова  здесь, как ни странно, находится в тени, и произведения его давно не переиздаются. Это также можно связывать  с воздействием мемуаров Лесняка, а также других местных авторов. Удивительное  откровение напечатано  недавно  в выпущенной в Магадане книге: «Воспоминания бывшего репрессированного Б.Н. Лесняка, по мнению А.Г. Козлова,  являются особо ценным первоисточником, в отличие от «Колымских рассказов» В.Т. Шаламова и «Крутого маршрута» Е.С. Гинзбург, с которыми Б.Н. Лесняк находился в одно время в заключении»[3]. Можно сделать оговорку, что это высказано историком, для которого первоисточник – основа деятельности, но все же печально, что игнорируется особая, ни с чем не сравнимая ценность художественной литературы. Невольно задумаешься об особенностях культурной атмосферы  отдаленного северного края.

Но, оказывается, и в столице есть верные почитатели Лесняка, и самый горячий из них решил, наконец, высказать всю «правду-матку». Увы, в действительности мы имеем дело с пылкими фантазиями (или фантомами) М. Головизнина, а также с его откровенными инсинуациями.

                                          

*    *    *

Никакого «житийного шаламоведения», разумеется, не существует. Другое дело, что есть вульгарное псевдонаучное шаламоведение, особенно распространеннное в соцсетях и различных анонимных блогах. Вот к нему-то с некоторых пор и стал склоняться наш почтенный автор (писавший в свое время вполне квалифицированные статьи). По крайней мере, в данном случае ясно видно, что дает волю своим неутоленным амбициям и идет ва-банк, пытаясь, как говорит современная молодежь, «хайпануть». При этом подменяет научные  доказательства всевозможными «гипотезами», словно не замечая, что  идет путем своего подзащитного. Более того, он использует и  «метод Лесняка»: обернув свое сочинение в красивую обертку пышных слов о высоком значении творчества Шаламова, начиняет его внутри разного рода сомнительным и нечистым материалом, заодно обмазывая им и оппонентов.

   Инсинуация №1: никто из  биографов  никогда не скрывал, что у создателя «Колымских рассказов» был тяжелый, резкий и конфликтный характер. И.П. Сиротинская писала  о  нем и как о «честолюбце»,  и как об «эгоцентрике», а о последних годах Варлама Тихоновича уже с горечью: «Жалкий, злой калека, непоправимо раздавленная душа…». В моей книге ЖЗЛ приведена нелицеприятная автохарактеристка Шаламова из его письма О.С. Неклюдовой: «У меня очень мало развито чувство благодарности, чувство дружбы... Я не застенчив и вовсе не нравственен. Жизнь в этих отношениях, как и в прочих, прошла по мне своим тяжелым сапогом».

   Не идеален он был, одним словом, как и всякий человек. Напрасно М. Головизнин цепляется за  слово «святой», сказанное И.П. Сиротинской о Шаламове: оно означает не «безгрешный», а совсем другое – полностью отрешенный  от земных благ бессребреник, неподкупный,  честный до мелочей, беззаветно служащий правде – все это, между прочим, отвечает христианскому понятию святости.

Разумеется, никто из работающих с текстами Шаламова не относится к ним как к «священным», не допускающим никакой критики. Противоречия, фактические неточности, слишком резкие оценки, как правило, комментируются – с раскрытием обстоятельств и мотивов, что помогает их объективному восприятию и пониманию особенностей творческой личности автора. 

Главная ипостась Шаламова, несомненно, – поэтическая. Об этом лучше всего сказала И.П. Сиротинская: «Поэт, чувствующий подспудные силы, движущие миром, тайные связи явлений и вещей…». Как истинный поэт, он был страстным, увлекающимся, порой неистовым и в жизни, и в творчестве.

О том, что Б. Лесняк был далек от настоящей поэзии и являлся в  сущности  антипоэтической личностью, уже говорилось. Его рецензия на стихи Шаламова, упомянутая Головизниным, будет более понятна по реакции на нее со стороны автора. Вежливо поблагодарив Лесняка за отзыв в «Магаданской правде», Шаламов тем не менее заметил, что рецензия написана «по тем канонам, которые преподают в школах и в литературных кружках»[4].

Примерно таков же уровень восприятия  поэзии Шаламова у кандидата медицинских наук по иммунологии М. Головизнина. Он не видит  в ней ничего больше, как источник информации о состоянии здоровья поэта. Уже  в который раз приводит строки из стихотворения 1956 г.: «Мигрени. Головокруженья / И лба и шеи напряженья. / И недоверчивого рта /Горизонтальная черта». О том, что есть другие лирические стихи – их свыше 1200 в вышедшем недавно двухтомнике серии «Новая Библиотека поэта» и они, кроме прочего, опровергают любую одномерность в восприятии характера Шаламова (например, хотя бы такими строками : «У меня в разрезе рта /Затаилась теплота»[5]), – автор как будто забывает.

Главный упор в своей статье он делает на медицине, а именно на неврологической болезни  хорея Гентингтона, которая была диагностирована у Шаламова незадолго до смерти в 1979 году доктором М. Левиным, который впервые опроверг прежний диагноз болезни Меньера. Это открытие Левина в свое время было уже в достаточной мере проэксплуатировано М. Головизниным, но здесь он снова нагружает читателя своими познаниями о хорее Гентингтона (при этом пишет слово «хорея» с большой буквы, еще раз показывая, что неврология – вовсе не его специальность). И, щеголяя  своей «энциклопедичностью», добавляет  рассказы  о «нарративной медицине» и других мудреных предметах, почерпнутых в Сети.  Между прочим, суть новомодной «нарративной медицины»  давно известна, и ее гораздо проще и короче выразил Шаламов в своем стихотворении «Стихи – это боль и защита от боли…». Что касается хореи Гентингтона, которой  страдал писатель, то и без нагромождений научной терминологии понятно, что она не могла не отражаться на его самочувствии, особенно при обострении в последние годы жизни. Но Головизнин в своем азарте «первооткрывателя» идет много дальше: он проецирует этот диагноз не только на физическое и психологическое состояние поэта и писателя, но и на его художественное творчество, в том числе на раннее и зрелое. Он утверждает, например, что «выброс впечатлений, порожденных болезнью, на бумагу Шаламов практиковал и в начале создания колымского цикла – например в рассказе “Припадок”». А о позднем периоде сказано так: «Болезнь шаг за шагом наступала, и выброс хаотического калейдоскопа эмоций на бумагу был единственной, хотя и паллиативной мерой самопомощи – избавиться от деструктивных последствий накопленного годами психологического (лагерного) негатива…».

Сколь же казуистична эта «ученая» терминология, особенно про «выброс впечатлений, порожденных болезнью»! Наверное, впечатления писателя, пишущего о лагере, порождаются все-таки не болезнями, а чем-то иным?

Все это невольно заставляет вспомнить суждения вульгарных социологов и психологов о Ф.М. Достоевском – о том, что некоторые особенности произведений великого писателя были порождены его известной болезнью (эпилепсией). Увы, давно доказано, что эта болезнь не отражалась на интеллектуальной и творческой деятельности великого писателя, как, впрочем, и болезнь, которой страдал Шаламов (до кризиса 1978-1979 гг.). Темперамент и страсть, свойственные в равной мере Достоевскому и Шаламову, относятся к их природным характерологическим качествам и  высшим нравственным устремлениям, но никак не к области медицинской психиатрии. Все домыслы на этот счет, распространявшиеся недоброжелателями Шаламова (например, Солженицыным) разбиваются о тот непреложный факт, что до кризиса писатель продолжал плодотворно работать: писал и рассказы, и серьезные стиховедческие статьи, и прекрасные, глубокие стихи. Лишь в 1975 г., с возрастом и другими обстоятельствами, наступил определенный спад, но его интеллектуальная и физическая форма не отличалась от формы его сверстников: известно, что в октябре 1974 г., отдыхая в Коктебеле, Шаламов без особого труда поднялся на высокую гору, где находилась могила М. Волошина[6], а в 1977 г. приходил в ЦДЛ, чтобы вручить только что вышедший сборник «Точка кипения» с дарственной надписью уважаемому им поэту К. Ваншенкину, о чем тот вспоминал в своих мемуарах).

М. Головизнин не уточняет, когда же у Шаламова наступила пора пресловутого «выброса хаотического калейдоскопа эмоций на бумагу». Он даже делает специальную оговорку, что далек от мысли давать «клиническое» объяснение письму Шаламова в «Литературную газету» (1972). Что ж, и на том спасибо, как говорится. Но тень-то на «нездоровое» происхождение части текстов писателя брошена, и от этого трудно «отмыться». Одна надежда на здравый смысл читателей, которые разберутся в цене этих туманных фантазий. А я позволю себе сослаться на авторитетное мнение философа и математика Ю.А. Шрейдера, близкого Шаламову в последние годы. Он подчеркивал, что во все сложные моменты своей жизни писатель сохранял «ясное сознание»: «Ясность личного сознания вела его к отказу от всех готовых литературных схем, от готовых рецептов объяснений происходящего... Он стремился понимать действительность, не надеясь и не рассчитывая ни на какую человеческую поддержку»[7].

Нельзя не остановиться на еще одном удивительном открытии нашего неутомимого медика-универсала и душеведа. Оно связано с т.н. «гиперкинезами» (непроизовольными и неконтролируемыми человеком движениями мышц или бросками тела из стороны в сторону, что было характерно для Шаламова из-за его болезни). Этот неврологический термин сторонник психиатрического метода ничтоже сумнящеся переносит на эмоциональную сферу, видя в этом еще один признак болезни:

«”Крупноразмашистые” гиперкинезы его эмоций “с минуса на плюс и обратно” по отношению к близким людям видны не только в быту, но и в текстах, написанных, в один и тот же период времени – 1971-1972 гг.».

И в качестве  примера  приводит два фрагмента текстов Шаламова, касающихся как раз Лесняка: первый – уже известную цитату из рассказа «Перчатка»: «О Борисе Лесняке, Нине Владимировне Савоевой мне следовало написать давно. Именно Лесняку и Савоевой, а также Пантюхову обязан я реальной помощью в наитруднейшие мои колымские дни и ночи. Обязан жизнью...», и второй  – запись в дневнике 1971 г.:  «Лесняк человек, растленный Колымой».

  Вот здесь-то и обнаруживается – очень зримо – вся степень  дилетантизма М. Головизнина в области литературоведческой науки – его верхоглядство, отсутствие понимания неоходимости  исследования контекста, а в целом – механицизм его мышления, основанного на выискивании цитат и подгонке их под заранее придуманную схему. Более того, обнаруживается и его полная неосведомленность (или сознательное умолчание?) о подоплеке конфликта вокруг Лесняка, возникшего после публикации его мемуаров и связанного с историей «Вставной новеллы» Шаламова.

  Пойдем по порядку.

  Во-первых, никакого «гиперкинеза», т.е. алогичного и беспричинного броска эмоций от «плюса к минусу» в упомянутых отрывках нет. Текст о Лесняке и Савоевой в «Перчатке» имеет самостоятельное художественное значение, прежде всего – этическое. Как видно, он был задуман давно, и его можно считать не только знаком уважения и признательности спасшим его людям, но и знаком высокого благородства писателя, т.к. он счел для себя невозможным не высказать этих слов, – несмотря на то, что глубоко и бесповоротно разочаровался в Лесняке.

   Во-вторых, именно  этим разочарованием и обусловлена фраза о нем как человеке «растленном Колымой». Она записана, как указано, годом ранее, тоже имеет самостоятельное значение и тоже вполне логична, т.к. связана с совершенно иным контекстом, иными обстоятельствами (описанными во «Вставной новелле»).

   Прежде чем перейти вплотную к истории рождения этой новеллы, крайне нелестной для Лесняка, надо напомнить, что отношения его с Шаламовым охладились еще в 1966 г. Сам Лесняк не скрывал, что это произошло из-за кооперативной квартиры, которую они с Н.В. Савоевой тогда приобрели в рассрочку в Москве, и она шесть лет простаивала незаселенной. Лесняк утверждает, что он сам предложил Шаламову пользоваться этой квартирой для работы (тот жил тогда в 7-метровой каморке, выгороженной в квартире О.С. Неклюдовой), но из-за бюрократических препон (требовалось общее решение членов ЖСК, а Лесняк жил в Магадане и бывал в Москве только наездами), эта идея не осуществилась. Шаламов был, естественно, обижен и посчитал, что его друг не проявил достаточного усердия для помощи ему (в чем был прав). А в 1971 году произошел случай, который  поставил окончательную точку в их отношениях.

 Здесь мы и обращаемся к контексту фразы: «Лесняк человек, растленный Колымой». Она венчает запись дневника Шаламова 1971 г., где кратко объясняется суть ситуации, вызвавшей такую оценку:

«Десятого ноября 1971 года Лесняк, представитель “прогрессивного человечества”, худшей людской прослойки нашей интеллигенции, принес весть, что его допрашивали в Магадане 15 мая 1971 года, следователь Тарасов, отобрали мои рассказы, некоторые из “К. Р.” я ему дал, и стихи мои, два сборника.<… > В мае же – Лесняк нашел в Москве человека, с которым обменялся мнениями о моей судьбе, и, трус и провокатор, целое лето жил рядом со мной, и только перед отлетом назад в Магадан <… > посетил меня с рассказом о майском эпизоде»[8].

М. Головизнин тоже приводит эту запись, но усеченно (без «труса», «провокатора» и того факта, что «целое лето жил рядом и только перед отлетом посетил меня») –  с ясно видимой целью обелить своего героя.  Фигурой умолчания он сделал и реальные обстоятельства вызова Лесняка в магаданский отдел КГБ и его поведения там. Вместо этого наш «обличитель» решил переключиться на полемику со мной как автором книги ЖЗЛ о Шаламове, где я с полным основанием утверждал (и продолжаю утверждать), что Лесняк «заложил», т.е. выдал Шаламова, поскольку назвал следователю его фамилию как автора нелегально распространявшихся тем же Лесняком «Колымских рассказов». Этот факт подтверждается текстом шаламовской «Вставной новеллы», где писатель с документальной точностью, по свежим следам своего разговора с Лесняком 10 ноября, воспроизводит его рассказ, как тот признался следователю, что автор подаренных ему сборников стихов и автор «Колымских рассказов» – одно и то же лицо. (Шаламов никогда не ставил своей фамилии на машинописях рассказов, распространявшихся в самиздате. Это делалось из предосторожности, хотя сам он был убежден, что в его рассказах нет ничего «криминального», т.е. антисоветского. Ср. в варианте «Вставной новеллы»: «Никогда ни один мой рассказ, ни одна строчка стихов не могут служить против советской власти»).

Приведем диалог во «Вставной новелле» между Гордановым (Шаламовым) и Гусляком (Лесняком):

«... – Вот так ты и назвал мою фамилию.

      « – Это не я, это она, эта подлая растлительница душ, я только подтвердил».

Оправдания Лесняка малоубедительны: он мог и не называть фамилии Шаламова, но, очевидно, побоялся новых неприятностей – очных ставок со свидетельницей, которая изобличила бы его, и он попал бы под статью о распространении нелегальной литературы. Поэтому он и решил, не искушая судьбы, пойти на сотрудничество со следствием – взял на себя обязанность встретиться в Москве с Шаламовым, чтобы добиться от него личного подтверждения, что получил рассказы от него, а заодно узнать его заработки и имеющиеся договоры с издательствами. Шаламов показал ему все, что у него было, Лесняк записал и, прощаясь, сказал с облегчением: «Ты меня просто спас».

Напряженный и тяжелый для обеих сторон диалог на эти темы тоже зафиксирован во «Вставной новелле», как и красноречивые слова автора: «Горданов смотрел на Гусляка не с удивлением, а с омерзением, ему так хотелось, чтоб хоть один человек, прошедший Колыму, остался человеком…». (Здесь еще один ключ к фразе о «растлении Колымой»).

  Неудивительно, что вся эта неприглядная история с признанием следователю КГБ и последующим активным содействием ему обойдена в главе о Шаламове мемуаров Лесняка. Он  коснулся ее лишь мельком в другой главе, названной характерно «Испытание страхом»:

«Уже в конце шестидесятых дал я преподавательнице моей дочери почитать “Колымские рассказы” Шаламова в рукописи. А она сняла копии и послала в Саратов товарищу. А у товарища устроили “шмон” и нашли те рассказы. Бедную молодую женщину потянули к Галине Борисовне (так, щеголяя диссидентским жаргоном, он называл КГБ.– В.Е.). Там она исписала добрый том показаний. Сказала, что рассказы Шаламова дал я и разрешил перепечатать. Потянули меня»[9].

И далее – повествование о своем исключительно храбром поведении в кабинете следователя Тарасова, без какого-либо намека на сотрудничество с ним и на поездку по его поручению в Москву к Шаламову... Вот так и пишутся выгодные для себя мемуары, на основе которых потом создаются мифы о людях «с высоко поднятой головой» (так назвал Лесняка один из его  восторженных магаданских  поклонников).

Примерно так же считает и М. Головизнин, обходя все острые углы этой истории. Свое утверждение, что Лесняк вовсе не «закладывал» Шаламова он пытается доказать странной идеей, будто «и авторство «Колымских рассказов», и взаимоотношения Б.Н. Лесняка с Шаламовым для КГБ были хорошо известны заранее». Выходит, что в Магадане давно отслеживали переписку двух старых друзей и собирали досье на обоих? Это уже похоже на любительскую конспирологию. Понятно, что изначально тут был виноват Лесняк, «подставивший» Шаламова уже тем, что передал его рассказы в чужие руки! Дешевую конспирологию напоминает и версия Головизнина о том, что вербовка Лесняка (слово «вербовка» автор пишет без кавычек, и это верно) могла иметь целью якобы прощупывание контактов Шаламова с зарубежными издательствами и получение от них валюты. Вот до каких полетов фантазии доводит чтение бульварных блогов, распространяющих бредовые идеи  о том, что Шаламов всеми силами стремился печататься на Западе!..

Но вернемся, наконец, к реальности, а именно к истокам конфликта вокруг мемуаров Лесняка. Затеял его, безусловно, тоже сам Б.Н., вынесший на публику свои застарелые скрытые обиды на Шаламова (включая и обиду за последнее «выяснение отношений»). Стоит подчеркнуть, что И.П. Сиротинская, соблюдая такт, придерживала публикации из литературного наследия писателя с его резкими отзывами о личных качествах людей, которые в то время были живы. Но стерпеть открытые оскорбления  Варлама Тихоновича она не могла. Ее письмо в альманах «На Севере дальнем» не напечатали. Именно поэтому она опубликовала в «Литературной газете»  8 сентября 1993 г. «Вставную новеллу», причем, с оговоркой, что «новелла несколько сокращена, чтобы не раскрывать подлинного имени героя. Его пощадил автор, заменив в рукописи подлинное имя на вымышленное». Но в дальнейшем, наблюдая нарастающий вал публикаций Лесняка, решила уже не жалеть его: в записных книжках, напечатанных в журнале «Знамя» в 1995 г. (№6), появилась и фраза Шаламова о нем как «растленном Колымой», и соответствующий фрагмент о встрече 10 ноября 1971 г. (Между прочим, в том же номере журнала она впервые напечатала и нелицеприятные отзывы Шаламова о Солженицыне). Со стороны могло казаться, что в случае с Лесняком идет скрытая «тихая война», но на самом деле это была принципиальная борьба (как и в случае с Солженицыным) за восстановление истины, за восстановление достоинства Шаламова как писателя, человека и гражданина.

  Дальним запоздалым отголоском этой борьбы и является «возня» (иного слова не подберешь), затеянная М. Головизниным вокруг достаточно ясной проблемы. Спекулятивный, «хайповый» характер его демарша не вызывает сомнений, тем более, что автор не внес ничего нового  в понимание причин конфликта, с полной очевидностью  раскрыв лишь то, что выступает апологетом тенденциозных мемуаров бывшего друга Шаламова.

Есть основания полагать,  что  главным импульсом  к созданию своего огромного опуса (свыше 150 тысяч знаков!) Марку Головизнину послужил личный долг перед Б.Н. Лесняком, у которого он некогда гостевал, приятно попивал с ним чай и наливку – о чем он с благодушием и ностальгией вспоминает в статье, –  и оставил о нем самые лучшие впечатления. Что ж, в этом смысле он теперь чист перед своим старым другом.

Но чист ли Марк (как и Борис) перед Варламом Тихоновичем Шаламовым, – очень большой вопрос, о котором пусть подумают читатели.

     

---

---

The copyright to the contents of this site is held either by shalamov.ru or by the individual authors, and none of the material may be used elsewhere without written permission. The copyright to Shalamov’s work is held by Alexander Rigosik. For all enquiries, please contact ed@shlamov.ru.