Марк Головизнин

Борис Лесняк и Варлам Шаламов

Растянувшиеся на десятилетия отношения двух друзей литераторов

Вступление

Как-то во время просмотра архива топонимических новостей на экране моего компьютера неожиданно высветился пост: «В Переделкино Ближнем собирают подписи за ускорение строительства ул. Варлама Шаламова…». И верно, бесстрастный интернет-поисковик, пробравшись через имена Шаляпина, Шолохова и Шолом-Алейхема, выдал координаты новой топонимической реальности на новых же территориях Москвы. Не знаю, случайно ли, нет ли, но улица Варлама Шаламова по плану должна замыкаться с улицей Бориса Пастернака «для преодоления транспортного коллапса микрорайона». Таким образом, сюжет Маяковского «Товарищу Нетте – пароходу и человеку» вполне может быть повторен на свежем материале. Как оказалось, еще раньше улица Варлама Шаламова появилась в подмосковном Клину. О том, что Шаламов – поэт, прозаик, эссеист, мемуарист, драматург и теоретик литературы – является знаменательной фигурой российского культурного пространства, говорит не только вышеуказанное и даже не то, что по орбите солнечной системы уже несколько десятилетий циркулирует астероид «Шаламов». Культурное пространство, точнее – то, что в его рамках выдержало проверку временем, надежнее видно со стороны. Показатель не абсолютный, но очень значимый. Мне приходилось слышать, что шаламовские тексты за последние полвека переведены на сорок языков мира. Из того, что читал я сам, по увиденному лично или почерпнутому из достоверных источников, могу говорить о более чем двадцати языках – практически всех основных языках Европы и такой лингвистической экзотике, как японский, китайский и бенгальский языки. Данный факт в комментариях не нуждается. Скорее всего, на родине признание Шаламова идет даже с большим запаздыванием. Возможно, шаламовская топонимика когда-нибудь, наконец, появится в его родной Вологде, или в Магаданской области, где он не по своей воле провел четверть жизни. Он прославил эти земли в своих произведениях. Пока что памятники писателю есть лишь в Санкт-Петербурге, на территории университета и в Красновишерске – месте его первого лагерного заключения (без сомнения, есть еще и мемориальные доски, и музейные пространства также). Для запоздалого признания Шаламова на родине есть немало причин, и нет нужды подвергать их разбору здесь и сейчас. Что касается меня лично, то я пришел к изучению жизни и творчества Шаламова во многом благодаря общению с Борисом Николаевичем Лесняком и его супругой Ниной Владимировной Савоевой, знавшими писателя со времен колымского ГУЛАГа. В живом общении всегда есть такое, чего не заменят исследования, книги и архивы. И это общение стало для меня, в конце концов, стимулом и для чтения книг, и для изучения архивов. По результатам всего этого получился нижеприведенный текст.

«Разными глазами»

Книга воспоминаний и размышлений Бориса Николаевича Лесняка «Я к Вам пришел», посвященная людям и событиям колымского ГУЛАГа,  увидела свет дважды – в 1998 году в Магадане и в 2016 г. в Москве. Тираж в обоих случаях нельзя назвать большим. Автор книги провел детство в китайском Харбине, а юность в Москве. Арестованный в 1937 году, будучи студентом московского мединститута, в годы заключения он – фельдшер колымской больницы. Освободившись, жил и работал в Магадане, и лишь по выходе на пенсию вернулся в Москву. Там он вошел в число основателей клуба литературной афористики. Воспоминания Лесняка о лагерях (как и свидетельства других его товарищей по несчастью) стали появляться в отечественной печати фрагментарно в годы «перестройки» и «гласности». Сначала это были магаданские издания, как например «На севере дальнем», потом постепенно – популярные центральные журналы: «Сельская молодежь», «Перспективы» и др.. В 1999 году очерк «Мой Шаламов» вышел в толстом литературном журнале «Октябрь». Книга Б.Н. Лесняка, несмотря на скромные тиражи, получила многочисленные и подчас противоположные по знаку отклики. Это в первую очередь связано с частью, посвященной Варламу Шаламову, с которым Лесняк встречался и общался по переписке в период с 1944-го по 1970-е годы. Председатель историко-литературного общества «Возвращение» Семен Виленский – издатель воспоминаний Лесняка – говорил о «растянувшихся на десятилетия отношениях двух друзей литераторов»[1] . Эта фраза, отражающая идею данного текста, помещена нами в заголовок. За десятилетия знакомства Шаламов и Лесняк были в самых разных жизненных ситуациях, их отношения – логично – были не всегда ровными. Оба они менялись с возрастом. Их идеалы, взгляд на жизнь и жизненный опыт тоже не оставались неизменными. Думается, что по временнóму охвату очерк Б.Н. Лесняка является самым обширным в шаламовской мемуаристике.

Приведем некоторые оценки мемуаров Б.Н. Лесняка как со знаком «плюс», так и со знаком «минус». Иван Александрович Паникаров, – колымский краевед, создатель музея жертв политических репрессий в поселке Ягодное, издатель магаданского варианта этой книги, в предисловии характеризовал Лесняка так: «Я к Вам пришел»,  – книга о человеке, пришедшем в мир людей с полным доверием. Он казался ему прекрасным, ласковым, добрым, сулящим счастливую жизнь. Несмотря на пережитое автор без озлобления, но с болью вспоминает лагерь. А к Колыме, ее природе и людям относится с теплотой и любовью. Его можно понять – этому краю отдано 35 лет жизни»[2].

Совсем другая оценка отношения Лесняка к людям  (на примере его очерка о Шаламове) звучит у шаламововеда В.В. Есипова: «Следует добавить, что воспоминания Б.Лесняка о Шаламове, изданные в различных вариантах и закрепленные в его итоговой книге “Я к вам пришел” (Магадан, 1998; переиздание: М.: Возвращение, 2016) имеют ценность лишь фактологического порядка — в обрисовке личности Шаламова и его поступков автор крайне тенденциозен <…>  Оценку мемуаров Лесняка и его личности см. в статье И. Сиротинской “Нет мемуаров, есть мемуаристы”»[3]. Ирина Павловна Сиротинская – наследница авторских прав на произведения Шаламова пишет еще резче: «Его (Б.Н. Лесняка, М.Г.) мемуар под претенциозным названием «Мой Шаламов» опубликован в журнале «Октябрь», 1999, №4 и рассчитан на известный эффект: “Кто кого переживет, тот того и перемемуарит”. Но прав он в одном — это его Шаламов, увиденный мелким, себялюбивым человеком[4]….».

В то же время, российский ученый монголовед Сергей Юрьевич Неклюдов – сын второй жены Шаламова О.С. Неклюдовой, живший с Варламом Тихоновичем под одной крышей почти 12 лет, в интервью высказал буквально следующее: «Почему я говорю, что Лесняк описал адекватнее, чем многие? — Он написал о нем (Шаламове М.Г.) как о живом человеке, а не как о портрете в стиле Ильи Глазунова»[5]. Упомянутый выше Семен Самуилович Виленский, знавший лично и Лесняка, и Шаламова также не обошел тему их взаимоотношений: «Мемуарист с высоты своей общей с Варламом Шаламовым судьбы, – пишет С.С. Виленский, – нелицеприятно оценивает разнообразные отклонения – с его точки зрения – Шаламова от реальных обстоятельств его лагерной жизни, недоумевает по поводу тех или иных поступков замечательного писателя по отношению к людям, немало сделавшим в свое время для облегчения его судьбы. Мое мнение таково – один лагерник вправе судить другого по тем критериям, которые выработались в процессе нашей многолетней каторжной жизни. Но читатель, не прошедший этой страшной школы, должен помнить и другое. Творчество – это прежде всего преображение. Известные  строки Ахматовой: “Когда б вы знали, из какого сора…” – точное описание творческого процесса. Поэтому будем помнить – рассказанное на этих страницах, как бы оно нас ни огорчало, не умаляет писателя Шаламова»[6]. В 1993-2004 годах я регулярно общался с Борисом Лесняком, а также знал лично всех упомянутых выше критиков (с некоторыми имел пару-тройку встреч, с другими общался на протяжении десятилетий). В связи с этим считаю, что настало время разобраться в противоречиях и колымской прозы, и личных взаимоотношений «двух друзей-литераторов»; сопоставить разные точки зрения мемуаристов, данные работ ученых-литературоведов, а также собственные воспоминания, мысли и документы личного архива.

КОЛЫМСКИЕ МЕДИКИ БОРИС ЛЕСНЯК И НИНА САВОЕВА. КАКИМИ Я ИХ ЗНАЛ

 

С Борисом Николаевичем Лесняком и Ниной Владимировной Савоевой-Гокинаевой я познакомился в их московской квартире на улице Усиевича, кажется, весной 1993 года. Память подсказывает, что в конце 1993-го я совершенно точно их уже знал. Наше общение продолжалось более чем десять лет, вплоть до ухода их из жизни. Познакомила нас Татьяна Ивановна Исаева, внучка старого большевика и литератора А.К. Воронского. Ее родители Иван Степанович Исаев и Галина Александровна Воронская были узниками колымских лагерей. Я тогда работал на кафедре пропедевтики внутренних болезней Московского медицинского стоматологического института им. Н.А. Семашко сначала лаборантом, а после защиты диссертации – ассистентом кафедры и занимался популярной лечебной методикой – облучением суставов низкоинтенсивным лазерным светом. Обстоятельства сложились так, что у Г.А. Воронской после хирургической операции возник прогрессирующий артрит, при котором данное лечение было показано. Так я познакомился с Галиной Александровной и ее двумя дочерьми – Валентиной Ивановной Исаевой – историком-антиковедом и Татьяной Ивановной Исаевой – переводчиком. Думаю, что в связи с моей врачебной профессией я и был представлен Б.Н. Лесняку и его супруге – людям уже достаточно пожилым, нуждавшимся в медицинских консультациях. Кафедра наша находилась на базе городской клинической больницы №67 – одной из самых крупных клиник  Москвы, к тому же находящейся близко от района Аэропорт, где жили Савоева и Лесняк. Спустя много лет я узнал, что в 1-м неврологическом отделении этой больницы, этажом ниже лаборатории лазерной терапии – моего тогдашнего местопребывания, в 1979 году почти четыре месяца лежал на обследовании и лечении Варлам Шаламов. О Шаламове в 1991 году мне рассказала Г.А. Воронская, упомянув, что знала его по Колыме и что у них были литературные дискуссии по «Очеркам преступного мира». Имя Шаламова в те годы мне говорило мало что. В разгар «перестройки», когда люди буквально сметали с прилавков газетных киосков свежие номера прессы, ища очередные сведения о советской и российской истории, я в подземном переходе Пушкинской площади приобрел издание «Российский летописец», где был опубликован текст глав (анти)романа «Вишера». Имя и фамилию автора – Варлам Шаламов – я ранее не встречал. Помню, что чтение текста, чем я занялся в пригородной электричке, одновременно и притягивало, побуждая читать дальше, и отталкивало, вызывая желание закрыть журнал. Пожалуй, тогда в моей голове отложилось необычное и – редкое имя – Варлам, которое я повторно услышал в квартире Исаевых-Воронских. Реальный интерес к личности и творчеству Шаламова у меня появился, когда в руки попало несколько прижизненных сборников шаламовской поэзии. Тогда я неоднократно перечитывал «Аввакума в Пустозерске», «Фортинбрас», «Боярыню Морозову» и, конечно, другие стихотворения, хотя исторические поэмы меня привлекали более других. Знакомясь с Лесняками, я уже знал, что они, во-первых, сами колымские медики, во-вторых, люди – близко знавшие поэта Шаламова. И то и другое пробуждало во мне интерес общения, хотя, никакой изначальной цели стать шаламововедом я перед собой тогда не ставил и ставить не мог. Как будет видно далее, тем для разговоров в квартире на улице Усиевича было больше чем достаточно.

Что притягивало к этим людям, это жизнерадостность и жизнелюбие, исходящие как от одного, так и от другого. Борис Николаевич, невысокого роста, подвижный, с быстрыми точными движениями, располагающей  улыбкой и озорными искорками в прищуре глаз, умел находить ко всем гостям индивидуальный подход. Как-то я привел к нему съемочную группу из Австралии – австралийского телеоператора, не говорящего по-русски, и его помощника и переводчика Женю, билингва, которого родители еще в раннем детстве увезли его в Австралию из СССР. Борис Николаевич приветствовал их церемониально. «Из Австралии, .. Очень рад… Австралия так далеко … знаете, когда я был школьником и учился в китайском Харбине, я всерьез думал, что все кто живет в Австралии – это сумчатые … и люди тоже». … При визитах открывал дверь всегда он. Одновременно с крепким рукопожатием и словами «Марк Васильевич, – проходите», он быстро делал шаг назад, в узком коридоре, пропуская меня в свою комнату мимо шкафа с журналами и скульптурными  деревянными поделками. Все годы нашего общения он называл меня по имени-отчеству. Б.Н. долгие годы наголо брил голову. «Я полысел и поседел под бритвой» – было его любимое уточнение.

Он плоховато слышал, но тугоухость была избирательна, трудности  касались восприятия глухих согласных. Когда выяснилось наше общее хобби – фотосъемка старинных храмов Русского Севера, и я рассказывал ему о городе Тотьма на Вологодчине, ему все время слышалась «Потьма». Возможно еще и потому, что это место мордовских лагерей было ему более знакомо. Нина Владимировна с мягкой улыбкой относилась к гостям по-матерински заботливо: «Борис, дай человеку поесть, что ты так долго и много говоришь!!!». Б.Н. притворно приставлял к уху лодочку ладони и переспрашивал с украинским акцентом «Шо Вы говóрите? …. Но, супруга права, соловья баснями не кормят, а если поят – то фруктовой наливкой, – прошу Вас. … чокнемся, … будем чокнутыми.. <…> Нина – ты же нас поддержать не откажешься?». Бывало и так, что Нина Владимировна расходилась и могла наговорить мужу обидных слов. Он тогда делал серьезное лицо и, понизив голос, отвечал: «Нина, я не заслужил от тебя такие слова»…  Лесняк знал множество смешных историй из писательской жизни прошлых лет, характеризующей порой непростые взаимоотношения «художников слова». Возможно, что-то из них обсуждалось и в клубе афористики. Во время наших встреч он цитировал их по памяти.

 

Когда он искал какую-то фотографию или книгу и не мог долго найти, то  начинал петь под нос фольклорные частушки что-то типа «тири-тири, купил галоши матери, а еще, тири-тири, купил своей симпатии…». Этим  заполнялась возникшая пауза в общении. Юмор его был не лишен легкого хулиганства. Я иногда приносил  им в дом лекарства, особенно из нахлынувших на наш рынок импортных препаратов. На это у Б.Н. был свой афоризм: «За горой новых лекарств шеренги новых болезней». «Спасибо Вам за медикамент, – говорил он, – вот только название  какое-то странно двусмысленное – ИБУпрофен …». Или, из другой беседы: «Понимаете, – говорил он, – сейчас многие журналисты интересуются лагерями, но у них чувствуется недостаток общего кругозора, в том числе – географического. Я рассказывал как-то им о моем лагерном товарище по несчастью Войцехе Дажицком. Он ксендз, его духовное имя было отец Мартыньян, и служил он в городе Крыжополе на Западной Украине. И сразу, понимаете, при этом названии на лицах моих собеседников появляется веселое недоумение. Ну, я им и объясняю, что название КрыжОполь (тут Б.Н. сделал утрированное ударение на второй слог) – это город креста, оно происходит от украинского или польского слова «крыж» – крест,  а ни от какого другого слова».

Название своей книги воспоминаний Б.Н. Лесняк озаглавил «Я к Вам пришел», предложив для обложки фото себя «ясельного возраста». Как указал издатель – это книга о человеке, пришедшем к людям с полным доверием. Арест 1937 года, лагерные и послелагерные перипетии, конечно, «обогатили» философию Б.Н. о человеке, но не привели к мрачному шаламовскому выводу: «Человек – это блядь»[7]. Помогли опять-таки юмор и любимая афористика: «Человек – животное общественное», – писал Б.Н., – не все с энтузиазмом принимают это. С тем, что общественное, – соглашаются, а с тем, что животное, – неохотно»[8]. Или: «мы все братья не только по крови, но и по другим анализам»[9]. «Писателей называют инженерами человеческих душ, – что касается меня, то себя я считаю более специализированным – сантехником. Эту «канализацию души» я знаю, и даже иногда стараюсь лечить». Вот, даже визитную карточку сделал…». Он достал из стола картонный прямоугольничек с надписью: «ЛЕСНЯК Борис Николаевич: сантехник человеческих душ».

Мало кому известно, что Б.Н. пробовал себя в жанре… басни. Они опубликованы в магаданском авторском сборнике «Перевал Подумай». Про философию о человеке там тоже есть: «…А послушай, читатель, что говорят о нас с тобой звери, Тушканчик хотя бы: Смотри, – сказал Тушканчик-отец Тушканчику-сыну, – это – человек, животное с будущим! Он, как и мы, уже встал на задние ноги. Пройдут тысячелетия, и у него, возможно, тоже вырастет сильный упругий хвост и, возможно, когда-нибудь он научится срезать колосок пырея. А пока он дик, нам благоразумнее укрыться в норе»[10]. 

Старых лагерников-колымчан (соловчан, воркутчан и др.) я видел немало. На моих глазах в публичное пространство 1990-х годов входило историко-литературное общество «Возвращение» с легендарными женщинами ГУЛАГа – Зинаидой Марченко, Паулиной Мясниковой и др. Задаюсь риторическим вопросом, сколько этих людей, с тяжелыми судьбами и изломанными биографиями смогли сохранить после всего и развить чувство юмора? Явно не большинство. Кроме Лесняка, пожалуй, стоит упомянуть самого Семена Виленского – основателя «Возвращения». … «Мой номер квартиры Вы легко запомните, Марк Васильевич, он такой же, как у моей лагерной статьи – 58», – как-то объяснял он «дорожную карту» в преддверии моего к нему визита (я должен был  срочно передать посылку из Магадана). Визит состоялся 8-го марта, когда я рано утром завернул к нему по пути на работу – на суточное дежурство в больнице. «Вот спасибо, – сказал он, – что-то я начинаю уже с утра получать подарки в Международный женский день», – последовали его комментарии. Одна из конференций «Возвращения» проходила в рамках мероприятий в память о Холокосте, организованных еврейскими организациями Европы и США. «Никогда раньше не видел такого количества моих собратьев по нации, собранных в одном месте», – сказал он шепотом, наклонившись к моему уху. И все же, с Лесняком они были очень разные люди. Виленский был прежде всего организатором, подчас авторитарным и даже жестким. Когда Лесняк в конце 1990-х годов готовил книгу воспоминаний к печати, я не помню, чтобы он обращался к Виленскому даже за технической помощью. Кажется, он делал это много раньше и получил отказ. У нас в клинике тогда был пациент, помню даже его фамилию – Нечипуренко. Мы буквально вытащили его из тяжелейшего инфаркта. Он заинтересовался текстами Лесняка и даже предложил безвозмездно набрать какую-то часть из них на компьютере. Дискета с ними была передана в Магадан. Много позже, уже в нулевых годах, и Виленский также согласился переиздать «Я к Вам пришел» вкупе с воспоминаниями Нины Владимировны «Я выбрала Колыму». Презентация московского издания этой книги почти день в день совпала со смертью Семена Самуиловича.

Борис Николаевич, как и любой автор, конечно, ждал выхода своей книги воспоминаний, и нет смысла описывать эмоции после ее издания. Но кажется, с еще большим нетерпением он ожидал, когда магаданское издательство выпустит его «книжку с картинками»  – сборник познавательных стихов для детей о колымских животных «Снежный заповедник». Она вышла уже после смерти Б.Н. Некоторые стишки я приведу ниже[11]. Они очень милые:

                         

Харбин

Б.Н. Лесняк был из семьи «харбинцев» – советских граждан, обслуживавших Китайскую Восточную железную дорогу, которые после ее продажи Китаю выехали в Советский Союз. Его отец с 1924 года работал на советско-китайской границе в управлении железнодорожной таможни. Подавляющее большинство оказавшихся в СССР харбинцев было репрессировано в годы «Большого террора» по подозрению в шпионаже и прочих смертных грехах. Зная мой интерес к Востоку, Лесняк охотно предавался харбинским и вообще дальневосточным воспоминаниям. Когда в 2000 году я поступил на курсы японского языка при Плехановсой академии, он припомнил свое общение с японцами в Чите: «…Мне было может 4, может 5 лет, когда в городе стояли японские войска. Мы знали, что у японцев есть “зинда” – что-то среднее между карамелькой и леденцами. Завидев японского офицера, мы бежали к нему, весело крича «зинда, зинда кундасай!»[2]. Он останавливался, доставал из кармана жестяную коробку с желанной «зиндой», обязательно приседал на корточки, чтобы быть вровень с нами, и одаривал зиндой. Позже я узнал, что маленькие дети для японца – дело святое». «В харбинской школе нам преподавали китайский язык. Нельзя сказать, что я был очень прилежным учеником, но для уличного общения знания приходили необязательно с уроков. Китайцы жили отдельно от нас – советских, но общение было постоянным, они всегда что-то продавали, чинили, предлагали различные возмездные услуги. Бросалась в глаза их честность. Если у покупателя из наших недоставало денег для покупки чего-то у китайца, последний говорил – ну, хорошо, запиши себе, чтобы не забыть, потом отдашь … Не сам записывал долг, а предлагал покупателю… Конечно, далеко не все при этом долги отдавали, чем очень обижали китайцев. Я считаю, что в возникавших национальных конфликтах больше были виноваты мы, чем они. Но тогда мы – мальчишки, глядя на взрослых, тоже были горазды похулиганить. Например, еду я с китайцем по улице в двуколке и вступаю в общение – хлопаю по груди себя, говорю: «Во дай» (я большой), хлопаю его – «Ни дай» (Ты большой). Китайцу это нравится, он улыбается, одобрительно мне бормочет «Хао, хао» – хорошо. Через 5 минут я снова – «Во дай», «Ни дай», но себя хлопаю слабее, а его – как следует. И в третий раз повторяю те же слова, но себя задеваю чуть-чуть, а его ударяю со всей силы. Тут он понимает, что над ним издеваются, сыплются китайские ругательства вперемешку с русскими матерными словами, но я уже приехал, соскакиваю и показываю ему «нос». В 1932 году японские войска заняли Харбин, но советские граждане стали эвакуироваться далеко не сразу, а «русский дух» и русская среда в этом городе не исчезала вплоть до конца войны. Я видел интересный эпизод, когда японский офицер, покупая в табачном киоске спички, показывал на них пальцем и говорил продавцу: «сукоку то сутоиту?» На что последний отвечал с китайскими тональными переливами: ИиИпять кААпеек». Такой вот существовал в Харбине международный язык….». Имитатором Б.Н. был неподражаемым.  Году в 2001-м Ли Иннянь – Инна Александровна Ли (Кишкина) – китайский русист, тогдашний директор Института русского языка в Пекине, дочь ветерана китайской компартии Ли Лисяня, прошедшего через сталинские лагеря и погибшего в годы культурной революции, сообщила мне о большой конференции, посвященной Русскому Харбину, организованной Харбинским университетом. Я смог ей передать книгу «Я к Вам пришел» с дарственной надписью: «Библиотеке Харбинского университета от Бориса Лесняка с Аптекарской улицы».

                                  

Левая оппозиция 1920-х годов

        

Интерес к Шаламову в те годы у меня складывался не в литературном, а в историческом дискурсе. Я тогда работал с историком, доктором философских наук Вадимом Захаровичем Роговиным – автором многотомной истории внутрипартийной борьбы внутри ВКП(б) и партий Коминтерна. Общее ее название – «Была ли альтернатива. Троцкизм – взгляд через годы». Естественно, я знал, об упоминании Шаламовым своего участия в антисталинской оппозиции 1920-х годов. Я знакомил В.З. Роговина с Лесняком, мы вместе были в гостях на улице Усиевича. Пунктов для общения оказалось немало – от темы кавказских женщин (и Лесняк, и Роговин (вторым браком) были женаты на осетинках), до событий Большого террора. Роговин использовал в своих книгах сведения, полученные от Лесняка, в частности про инженера уральского завода «Магнезит» З.Я. Табакова, с которым Б.Н. сидел в 1937 году в одной камере. Использовал он в качестве иллюстрации к книге «1937 год» и фотопортрет Шаламова, сделанный Лесняком.

         Обдумывая данный текст, я смутно припоминал, что Лесняк считал записи Шаламова об участии в «троцкистской» оппозиции[3] – вариантом его «новой прозы», проще говоря – вымыслом, а поводом для его ссылки в Вишерские лагеря в 1929 году предполагал социальное происхождение – как сына священника. Мне даже кажется, что поначалу я был склонен с этим согласиться, так как знал, что оппозиционеры в ВКП (б) не выносили разногласия за пределы партийных рядов. На каждой листовке было написано – «прочти и передай другому члену партии». Шаламов же, как известно, не был ни партийцем, ни комсомольцем. Сейчас, когда опубликовано и проанализировано первое следственное дело Шаламова, точка зрения Лесняка выглядит как минимум наивной. Но тогда – 30 лет назад – для меня все было не так очевидно. Недавно в своем архиве я обнаружил письмо на эту тему, написанное четверть века назад и адресованное В.В. Есипову в Вологду. Думаю, этот текст хорошо иллюстрирует тогдашнее состояние вопроса о принадлежности Шаламова к оппозиции:  «Глубокоуважаемый Валерий Васильевич! Во-первых, посылаю Вам подтверждения о принятии Вашей статьи о Шаламове к публикации во Франции[4] . Я думаю, она будет напечатана в июне с.г. Как только журнал будет у меня, я перешлю его в Вологду. Что касается предложения, сделанного Вами мне о моем выступлении в Вологде на тему «Шаламов и внутрипартийная оппозиция Сталину». Я готов это сделать, но это будет скорее не изложение каких-то кардинально новых фактов (напротив, исходя из диссертации Лоры Кляйн, кое-какие документы из следственного дела Шаламова находятся в Вологодском музее), сколько попытка разобраться в том, что на самом деле было. Противоречий здесь достаточно. Молва традиционно записывает Шаламова в «троцкисты». Солженицын сокрушается, что несмотря ни на что «та политическая страсть, с которой он (Шаламов) поддержал когда-то оппозицию Троцкого, – видимо, не забыта с 18-ю годами лагерей». Сам В.Т., хотя и делает в «антиромане Вишера» прозрачные полунамеки на свое «троцкистское прошлое», в «Кратком жизнеописании» оговаривается, что Троцкому не симпатизировал. Вы на этом основании делаете прямой вывод о близости Шаламова к право-бухаринской оппозиции[5] (И.П. Сиротинская, судя по всему, согласна с Вами). Наконец, Б.Н. Лесняк полагает, что рассказы об участии В.Т. в оппозиции есть ни что иное как проявление его «новой прозы», имеющее отдаленное отношение к действительности (а его высылка в Вишерские лагеря была в связи с тем, что он сын священника).  В связи с вышеизложенным, анализ оппозиционной борьбы в 28-29 гг и спектра групп оппозиции мог бы упорядочить проблему»[12].

Упорядочение проблемы действительно состоялось на шаламовских чтениях 2002 года, о которых шла речь в письме. Там И.П. Сиротинская сделала доклад о только что рассекреченном деле Шаламова 1929 года, где фигурировало его письмо в ОГПУ с изложением политической позиции. Из письма было очевидно, что Шаламов не только разделял взгляды Левой оппозиции, но и был в курсе всех главных дискуссий, которые велись между колониями ссыльных оппозиционеров, в том числе и по нелегальным каналам. Таким образом, вопрос об оппозиционном прошлом Шаламова был решен с документами в руках. Плюс к этому в тот же период времени я познакомился с Борисом Игнатьевичем Гудзем – шурином Шаламова по первой жене Галине, который также сказал несколько слов на эту тему. Знакомство наше с Гудзем состоялось в Российском Центре хранения и изучения документов новейшей истории – нынешнем РГАСПИ (Российский государственный архив социально-политической истории), где он, несмотря на столетний возраст, работал с документами о Ягоде и Артузове – своём непосредственном начальнике. О Шаламове, которого он убедил  написать «в порядке самокритики» в 1936 году заявление о «троцкистском прошлом», (что и привело к относительно раннему аресту Шаламова – в начале 1937 года), Гудзь рассказывал без большого энтузиазма, скорее с раздражением: «Я в конце 1936 года вернулся из Японии, где как сотрудник разведки работал в нашем посольстве “под прикрытием”. Это был другой мир, о ситуации в СССР я знал лишь отрывочно, и то, что пишут в газетах. Но когда я вернулся, то сам не мог ничего понять –  откуда такая атмосфера страха, почему все всего боятся, особенно, политического прошлого. Мой отец – Игнатий Корнилиевич – сам бывший меньшевик, и в нашей семье существование платформ в партии считалось нормальным, но  только что прошел процесс оппозиционеров – Зиновьева и Каменева, они были расстреляны, … а еще Шаламов – муж Галины. Еще недавно он рассказывал каждому встречному о своем участии в демонстрации троцкистов 1927 года, бравировал этим. Помню, отец говорил – чего этот попович, даже не комсомолец лезет в наши внутрипартийные дела, вот она – “третья сила”, от которой не будет ничего хорошего…. Мы все боялись и за себя и за своих родственников, и я ему сказал – если Вы порвали с троцкизмом и скрывать Вам нечего – заявите об этом. Другие бывшие оппозиционеры ведь тоже заявляют…». Когда вопросы касались его сестры Галины, Гудзь «отрезал» – «Галина – это запретная тема для разговора».

В те годы шли съемки многосерийного фильма о Шаламове «Завещание Ленина». Неожиданно на работе меня позвали к телефону – звонил Сироткин – ассистент режиссера «Завещания» Николая Досталя. «Понимаете, – сказал он, – Борис Гудзь категорически отказался с нами общаться, дал Ваш телефон, сказав: все что надо вам знать о Шаламове – спросите, дескать, у этого человека. Можем ли мы встретиться?». Встречались мы с Сироткиным один раз в кафе. Помню, я ему много и долго рассказывал о Левой оппозиции, участии Шаламова в ней. Рассказывал я также взахлеб о Лесняке и лагерной медицине, доказывая, как все это, на мой взгляд, важно для сценария. Расстались мы с обещаниями продолжения контактов. Однако встреча наша оказалась первой и последней. Больше Сироткин не звонил. Позже, просмотрев фильм Досталя, я осознал, что ни тема Левой оппозиции в моем понимании, ни шаламовское представление о медицине ГУЛАГа как о единственной системе, способной помочь заключенному, не входили в творческий замысел автора «Завещания Ленина». Андрей Пантюхов – «врач-одиночка»  – герой среди мира зла – спасший Шаламова тем, что записал его на курсы фельдшеров, видимо, казался им необходимым и достаточным персонажем. Антисталинскую оппозицию в ВКП (б) Н. Досталь вообще представил в гротескно-карикатурном виде. Вместе с тем, позитивный образ самого Шаламова, его родителей, явное сочувствие сценариста к его лагерной судьбе, на мой взгляд, привлекли к писателю внимание миллионов телезрителей, несмотря на немалое количество фактических ошибок в самом сценарии.

         Многое, сказанное выше, я не раз пересказывал Борису Николаевичу во время наших встреч. Кроме этого, вероятно, обосновывал кардинальную разницу между такими фигурами, как Ленин и Сталин. Говорил немало о Троцком и «троцкистах». Б.Н. как всегда внимательно слушал без возражений. Главной и регулярно повторяемой его репликой в таких «исторических» беседах была цитата поэта Николая Глазкова: «Я за жизнью наблюдаю из-под столика. Век двадцатый – век необычайный. Чем он интересней для историка, тем для современника печальнее». Было видно, что он не во всем со мной согласен. Пересказывал Б.Н. Лесняку я и наши встречи с Елизаветой Николаевной Арватовой-Тухачевской, сестрой маршала Михаила Тухачевского. Прежде всего, потому, что она жила также в районе «Аэропорт» на ул. Константина Симонова в пятнадцати минутах ходьбы от Лесняков. Часто я после встреч с Лесняками заходил к ней. – «До свидания, Борис Николаевич, я к Тухачевским. – Ну, привет родственникам маршала». Когда Елизавета Николаевна умерла, Б.Н. с грустью констатировал: «Ну, всё идет своим чередом, как и должно». «Холера протекает нормально» – это был еще один его медицинский афоризм о неизбежности происходящего в преклонные годы жизни. Припоминаю, что мы никогда не обсуждали Солженицына. Для меня эта тема не была приоритетной, а Б.Н., видимо понимая несовпадение наших позиций, никогда ее сам не поднимал, зато наше несовпадение взглядов было вербализировано в отношении популярного тогда телеведущего Владимира Познера и идеологии его тогдашних телепрограмм.  Знаю, что у Б.Н. был афоризм о свободе слова: «Лучше Познер …. чем никогда».

   

Лагерная медицина

Еще одной темой наших  разговоров с Лесняком и Савоевой была медицина ГУЛАГа. Конечно, я ранее знал, что в системе лагерей были больницы для заключенных, но многое из того, что я узнал у Лесняков, было для меня открытием, в первую очередь – научно-практические изыскания колымских врачей, а также то, что до Колымы доходила научная медицинская литература. Кажется, все началось с техники переливания асцитической жидкости, эвакуированной из брюшной полости, налаженной в больнице Севлага на Беличьей, после того, как терапевты П.С. Каламбет и А.М. Пантюхов нашли в «Клинической медицине» сведения о такой реинфузии[6]. Я и сам осваивал метод парацентеза – пункции брюшной полости – и знал об «узком месте» лечения больных с тяжелым циррозом печени. Скопившуюся в животе жидкость надо обязательно эвакуировать, т.к. она затрудняет дыхание и работу сердца, а с другой стороны, немедленное удаление большого объёма жидкости и неизбежная при этом потеря белка могут быть фатальными для ослабленного пациента. Бороться с этим можно путем обратного внутривенного введения части удаленного транссудата пациенту (при условии стерильности) что позволяет «спустить на тормозах» нарушения обмена веществ. Нина Владимировна Савоева наладила во вверенной ей больнице этот метод для лечения «резкого физического истощения», попросту говоря – алиментарной дистрофии – как последствия голода и непосильного труда. Жалко, что отчеты о таком лечении больных не сохранились до наших дней. Они имели бы и научную, и историческую ценность.

Известно, что в 1960-е годы Варлам Шаламов предлагал к изданию  свои «Очерки преступного мира» и получал отказ с мотивировкой, что данный текст не является художественным произведением, интересен для  специалистов угрозыска и суда,[13] и рекомендацией направить его в специализированный журнал МВД[14]. Б.Н. Лесняк мог рассказать аналогичные ситуации о своих  издательских мытарствах, хотя какая-то часть его воспоминаний была таки опубликована  в специализированной медицинской печати. Как-то Лесняк не без ехидства рассказал один случай: получив очередной отказ, он пытался разузнать его причину в редакции у знакомой литсотрудницы. Она по секрету показала заключение рецензента, где в числе прочего указывалось, что «у автора есть  проблемы с русской грамматикой, т.к. в выражении элементарная дистрофия[7] он сделал целых две грамматических ошибки». М.б. этот случай вдохновил Б.Н. на создание медицинских диагнозов – «очепяток»  – «публицистит»,  «гипертрофеи предстательной железы» (в виду имеется «гипертрофия» – аденома), «острое аспирантурное заболевание», «блудная почка» (правильно – «блуждающая почка»). По поводу издательских мытарств Б.Н. написал специальную басню. Коль скоро она не вошла в книгу  воспоминаний, есть смысл привести ее здесь.

Трудно писать книги, слов нет! «В грамм добыча, в год труды». Но еще труднее, по совести скажу, печататься. Слабонервные не выдерживают. Вот рассмотрим такой рядовой пример, не тыкая в имярек пальцем:

         Принес Дятел стихи в «Лесную газету». Филин очки надел, стал знакомиться.

– Ничего, – сказал Филин, – стихи. И название вполне –  «В здоровом теле». Оставьте, обсудим на редколлегии. 

Обсудили на редколлегии. Одобрили было. Сыч из отдела писем запротестовал.

– Что-то автор не вызывает, – сказал Сыч, – Критиканствует всё, пристукивается. Червоточинки всё, понимаешь, выискивает. Тенденция нездоровая…

Ответили письмом:

«Весьма сожалеем! Стихи мелки по мысли. Написаны подражательно в чуждом нам ритме. Язык сухой, телеграфный какой-то. Рекомендуем в качестве примера Сороку. Приносимые ею на хвосте поэтические образы с наибольшей полнотой отвечают духу и чаяниям леса».

Сколько тогда Дятел валидола склевал, одной сосне известно. Это потом уже журнал «На опушке» те стихи на первой странице поместил. А песню на их слова поют до сих пор[15].

Есть у Лесняка и общее афористическое заключение данной темы: «Пишущие уверяют: каждая книга находит своего читателя. Издатели этой иллюзии не разделяют»[16].

Новый 1995 год я встречал в семье Лесняков. Почему помню дату – это был день ввода войск в Грозный, и, наверно, впервые в моей жизни новогодний телеэкран демонстрировал военные сводки, что создавало впечатление ирреальности происходящего. Тем не менее, люди старались не думать о плохом. Борис Николаевич читал в этот день «Новогоднюю поэму» – стихотворение Шаламова, написанное им «на злобу дня» новогодних торжеств и посвященное Н.В. Савоевой. Рукопись его среди других аналогичных стихов находилось в толстых тетрадях, подаренных Шаламовым. На фоне ужасных колымских реалий военного времени стихотворение просто дышит оптимизмом, хотя внимательный читатель эти грустные реалии не может не увидеть и здесь.

 

В конце 1990-х годов этот текст был скопирован Иваном Паникаровым, навещавшим Лесняков в Москве и благодаря этому попал в число опубликованных стихов Шаламова. Несколько других стихотворений из данной тетради Б.Н. Лесняк поместил в журнальный вариант своих мемуаров «Мой Шаламов». По всей видимости, обилие медицинских терминов в них всех доставило не меньше головной боли редакторам, чем «элементарная дистрофия». К сожалению, недопонимание терминологии не было ликвидировано даже при подготовке «Пушкинским домом» двухтомника стихов Шаламова, где в тексте «Новогодней поэмы» присутствует бессмысленная фраза:

Тут Шаламов, вероятнее всего, имел в виду «декады трупов» – распределение умерших за год по возрастным декадам – что наряду с койко-днем являлось и теперь является ключевым показателем работы лечебных учреждений, указываемым в годовом отчете.

         Тема исчезновения полиавитаминоза, затронутая Шаламовым выше, была грустной иронией. Он сам попал на Беличью в состоянии тяжелого полиавитаминоза. Среди лечебных методик, практиковавшихся в больнице Севлага, было и лечение витаминной недостаточности настоями хвои кедрового стланика – колымского растения, многократно описанного Шаламовым в стихах и в прозе. Но лечение авитаминоза с его помощью писатель не оценил. В нескольких своих рассказах он довольно категорично утверждает, что отвары-настои хвои стланика бесполезны для больных, вредны для желудка, а их вкус есть просто издевательство над человеком. Особенно кричаще это выражено в «Надгробном слове»: «И вот через четыре года я попал на «витаминную командировку», где собирали хвою стланика – единственного вечнозеленого растения здесь. Эту хвою свозили за много сотен верст на витаминный комбинат. Там ее варили, и хвоя превращалась в тягучую коричневую смесь невыносимого запаха и вкуса. Ее заливали в бочки и развозили по лагерям. Тогдашней местной медициной это считалось главным общедоступным и обязательным средством от цинги. Цинга свирепствовала, да еще в сочетании с пеллагрой и прочими авитаминозами. Но все, кому доводилось проглотить хоть каплю этого страшного снадобья, соглашались лучше умереть, чем лечиться подобной чертовщиной. Но были приказы, а приказ есть приказ, и пищу в лагерях не давали до той поры, пока порция лекарства не будет проглочена. Дежурный стоял тут же со специальным крошечным черпачком. Войти в столовую было нельзя, минуя раздатчика стланика, и так то самое, чем особенно дорожил арестант – обед, пища, было непоправимо испорчено этой предварительной обязательной зарядкой. Так длилось более десяти лет... Врачи пограмотней недоумевали – как может сохраняться в этой клейкой мази витамин С, чрезвычайно чувствительный ко всяким переменам температуры. Толку от лечения не было никакого, но экстракт продолжали раздавать»[19].

         Надо сказать, что в отношении пользы или вреда отваров хвои для здоровья больных, Шаламов явно допускает ошибку. Безусловно, витамин С чувствителен к высокой температуре и может разрушаться при кипячении, но этот процесс происходит при длительном нагревании, хорошем доступе кислорода и в соприкосновении с металлом как катализатором. Приготовление отваров хвои в деревянных бочках с плотно закрытой крышкой, с помощью заранее вскипяченной до 80-100 градусов воды позволяет избегать этих потерь. Всё это было известно как в народной, так и научной медицине уже давно. Сохранилось немалое количество научных публикаций довоенного и военного времени относительно использования хвои при тяжелых авитаминозах, в частности, в блокадном Ленинграде, а содержание в них витамина С определялось в лаборатории с помощью специальных методик[20]. Уже в наше время красноярскими учеными  подтверждено, что накопление витамина С в хвое оптимально именно при низких зимних температурах, нарастая в январе-феврале, и достигает максимума в марте месяце[21]. В то же время в Якутии сбор ягод шиповника, накопивших оптимальный уровень витамина С в условиях короткого лета, возможен в весьма узкий, практически месячный временной промежуток[22]. Кроме этого, хвоя содержит и витамины группы А, В, РР, на которых нагревание не оказывает воздействия. В газете «Магаданская правда» за 24.03.1964 года была помещена статья «Чудесный целитель», где проводился исторический обзор использования хвои стланика в народной и официальной медицине Колымы и Якутии. Все это, однако – детали. Главное, в чем Лесняк и Шаламов совпадают – это в оценке лагерной медицины и ее роли для заключенных. Лесняк пишет: «Обоих от смерти, на пороге которой мы стояли, спасла медицина, вылечив и приняв в свое лоно»[23]. Такие же мысли неоднократно высказывал и Шаламов: «Лагерная жизнь так устроена, что действительную реальную помощь заключенному может оказать только медицинский работник. Охрана труда – это охрана здоровья, а охрана здоровья – это охрана жизни»[24].  

 

ШАЛАМОВ ПОД ВЗГЛЯДОМ ЛЕСНЯКА. ЛЕСНЯК ПОД ВЗГЛЯДОМ ШАЛАМОВОВЕДОВ

 

Детальный разбор воспоминаний Лесняка о Шаламове не является здесь самоцелью, но я считаю необходимым подробнее остановиться на противоречивых оценках его очерка. Они были упомянуты нами в подразделе  «Разными глазами». Когда настоящий текст был уже в значительной степени сформирован, автору случайно попало в руки неизвестное ранее письмо  И.А. Паникарова. Письмо (от 06.04.2001 года) оказалось вложенным в его книгу «История поселков центральной Колымы», купленную мной на одной торговой интернет-площадке. Оно заслуживает быть процитированным: «Здравствуй, Катя! Сегодня пятница, пришел с работы и вот пишу тебе небольшое письмо, которое потом вложу в бандероль с книгами. <…> Надеюсь, что эти книги всем понравятся. Особенно интересно пишет Борис Николаевич Лесняк, который хорошо знал Варлама Шаламова и Евгению Гинзбург. В этой книге он пишет, что они собой представляли. Мы-то о них знаем как о великих людях, хлебнувших горя-горюшка, а Лесняк рассказывает и о другой стороне “медали”, ибо был свидетелем того ада, в котором был вместе с ними. Нет, нет, я ни в коем случае никого не осуждаю, и мне очень нравятся их произведения (да и права не имею кого-то осуждать), поэтому, наверное, и очень интересно знать о великих людях как можно больше. Книга Лесняка была бы издана давно, по крайней мере, еще в конце 80-х годов. Издатели были, но ставили свои условия – убрать негативные моменты, касающиеся Шаламова и Гинзбург. Но Лесняк не соглашался, и рукопись пылилась. Когда он рассказал мне о своих мытарствах, я предложил ему издать без единой правки (кроме ошибок, конечно, хотя несколько ошибок и опечаток всё же сделали в типографии)…»[25].

Московский издатель книги Лесняка, когда, наконец, принял решение о ее публикации, также упомянул оценку книги «Крутой маршрут»: «…Еще жестче Борис Лесняк судит о Евгении Гинзбург. Но здесь дело проще и понятнее … Лесняк вносит свои многочисленные и правомерные поправки в описание событий, которым он был свидетелем, и людей, которых он близко знал…»[26] . Действительно, общение Лесняка и Гинзбург происходило в относительно короткий колымский период их жизни, позже они встречались считанное число раз, и Евгения Гинзбург была как писатель человеком одного произведения. Что же касается Шаламова, то он стал фигурой мирового масштаба, его читают и изучают. За долгие десятилетия его общения с Лесняком рядом возникли другие близкие ему люди со своим видением его личности и творчества, которые также оставили будущим поколениям свои воспоминания. В первую очередь надо сказать об Ирине Павловне Сиротинской, сказавшей о Шаламове: «Он был лучшим из людей XX века. Он был святым — неподкупным, твердым, честным — до мелочи — благородным, гениальным прозаиком, великим поэтом»[27]. Причина, по которой она и идущий в ее фарватере вологодский биограф Шаламова  В.В. Есипов, стали основными критиками созданного Б.Н. Лесняком образа писателя, хорошо сформулирована в высказывании известного отечественного лингвиста и востоковеда РАН В.М. Алпатова:  «Издавна существует неписаная традиция, в соответствии с которой биография <…> какого-либо заслуживающего внимания деятеля должна быть стопроцентно положительной. В чем-то эта традиция идет от жанра житий святых»[28]. Можно сказать, что в соответствии с указанными Алпатовым традициями  жанр «житийного шаламововедения» со своими святыми и своими грешниками у нас вполне сложился. Однако, литература, и мемуаристика в частности, давно уже имеет вектор выхода за пределы этого жанра – из «Божественной комедии» Данте в «Человеческую комедию» Бальзака. Думается, шаламововедение также не должно составлять исключения.

   

Знакомство Лесняка и Шаламова в колымской больнице на Беличьей

И.П. Сиротинская лично знала и Шаламова, и Лесняка и выстроила свое диаметрально противоположное отношение к этим людям в результате живого общения с каждым из них. Позиция В.В. Есипова – расширителя и толкователя точки зрения Сиротинской, который лично не общался ни с Лесняком[8], ни с Шаламовым, но избрал первого как объект настойчивых журналистских разоблачений, меня удивляла в течение многих лет нашего с ним общения. То, что я слышал от Есипова, входило в разительное противоречие с моим собственным видением Лесняка. Тем не менее, у меня и сейчас нет желания «с пеной у рта» возражать В.В. Есипову. Более эффективно прибегнуть к принятому в родном для меня естествознании табличному методу сопоставления текстов. Пусть рассудит читатель.

 

Отрывки из книги В.В. Есипова «Шаламов» серия ЖЗЛ (2012 г.)

Отрывки из воспоминаний Б.Н. Лесняка на эту же тему

В целом, пребывание Шаламова в Беличьей окружено мифами, исходящими главным образом из поздних воспоминаний Б.Н. Лесняка – с одной стороны – малодостоверных, с другой – пристрастных к своему герою (на то оказались свои причины, связанные с конфликтом между Лесняком и Шаламовым в начале 1970-х годов) Например, Лесняк писал, что его подопечный пробыл при больнице почти два с половиной года (хотя на самом деле полтора года с перерывами), при этом мемуарист утверждал с укором (выделение наше, М.Г.) и не вникая в причины, что Шаламов был человеком «люто ненавидящим всякий физический труд. Не только подневольный, принудительный, лагерный – всякий Это было его органическим свойством». Очевидно, здесь не учитывалось состояние Шаламова, окончательно еще не выздоровевшего и экономившего силы перед неизвестностью – на какие тяжелые работы его направят после больницы. Кроме того, Лесняк не знал внутренней установки Шаламова – «на это государство я работать не буду», недопонимал и того, что тот, как интеллигент не владеет никаким ремеслом (кроме рытья канав, как признавался Шаламов). Судя по всему, мемуарист впал в анахронизм и судил о своем герое свысока, с позиций себя прежнего – молодого, неголодавшего, оптимистически настроенного человека, к тому же умельца, «мастера на все руки», что и вызвало симпатии Савоевой. Шаламов был на десять лет старше, он сдержаннее относился к Лесняку еще и потому, что их колымские биографии слишком разнились – водоразделом здесь для писателя всегда был страшный 1938 год, которого фактически не застал молодой энергичный альтруист и будущий пристрастный судья[29].

Главным врачом больницы была в то время молодой энергичный врач Нина Владимировна Савоева, <…> Ко мне она была расположена, делилась своими заботами, доверяла моим оценкам людей. Когда среди доходяг я находил людей хороших, умелых, работящих, она помогала им, если могла — трудоустраивала. С Шаламовым оказалось все много сложнее. Он был человеком, люто ненавидевшим всякий физический труд. Не только подневольный, принудительный, лагерный — всякий. Это было его органическим свойством. Конторской работы в больнице не было. На какую бы хозяйственную работу его ни ставили, напарники на него жаловались. Он побывал в бригаде, которая занималась заготовкой дров, грибов, ягод для больницы, ловила рыбу, предназначенную тяжело больным. Когда поспевал урожай, Шаламов был сторожем на прибольничном большом огороде, где в августе уже созревали картофель, морковь, репа, капуста. Жил он в шалаше, мог ничего не делать круглые сутки, был сытым и всегда имел табачок (рядом с огородом проходила центральная Колымская трасса). Был он в больнице и культоргом: ходил по палатам и читал больным лагерную многотиражную газету. Вместе с ним мы выпускали стенную газету больницы. Он больше писал, я оформлял, рисовал карикатуры, собирал материал. Кое-что из тех материалов у меня сохранилось по сей день. Тренируя память, Варлам записал в двух толстых самодельных тетрадях стихи русских поэтов XIX и начала XX веков к подарил те тетради Нине Владимировне. Она хранит их….. Меня, провинциального паренька, такая поэтическая эрудиция, удивительная память на стихи поражала и глубоко волновала. Мне жаль было этого даровитого человека, игрою недобрых сил выброшенного из жизни. Я им искренне восхищался. И делал все, что было в моих силах, чтобы оттянуть его возвращение на прииски, эти полигоны уничтожения. На Беличьей Шаламов пробыл до конца 1945 года. Два с лишним года передышки, отдыха, накопления сил, для того места и того времени — это было немало[30].

Оставим на совести автора впадение Лесняка «в укор» или «в анахронизм» по отношению к Шаламову. По-моему, смысл сентенции о «лютом неприятии» последним любого физического труда (кстати, подтвержденном многочисленными и буквальными высказываниями на эту тему самого Шаламова) лежит на поверхности. Он связан не с какой-либо оценкой Лесняком его личности, а с практической ситуацией – как выйти из положения – спасти от общих работ и подобрать род занятий при больнице для выздоравливающего, но еще неокрепшего человека, при этом не медика. Любительский психоанализ автора книги из серии ЖЗЛ не имеет никакого отношения к тому, что хотел сказать Лесняк. Странно, на наш взгляд и то, что в своих психологических выводах В.В. Есипов обошел стороной, безусловно, известные ему строчки воспоминаний Н.В. Савоевой о Шаламове: «Были в этой больнице два человека своим присутствием вызывавшие у истинных тружеников недоумение и внутренний протест. Это Варлам Шаламов и Женя Гинзбург <…>Я оставила Варлама Тихоновича в больнице культоргом, освободив его от тяжелых приисковых работ, где он долго не продержался бы <…> Летом, когда поспевал урожай открытого грунта, я ставила Варлама сторожем. Он жил в уютном шалаше, был сыт и независим. Агроном Дановский жаловался на него: “Здоровый мужик, круглые сутки лежит на боку, хотя бы одну грядку в день прополол <…>” Я Дановского успокаивала, говорила, что у Шаламова болезнь такая, <…> Ему нельзя»[31]. При этом В.В. Есипов воздает должное и бескорыстию и «идеализму» Н.В. Савоевой, которая «понимала идеал как суровую и необходимую повседневную работу»[32]. Второй вопрос – сроки пребывания Шаламова в больнице на Беличьей. Насколько кардинально само обсуждение – было это пребывание два года непрерывно, или полтора с перерывами, если ясен конечный результат. Шаламов был поставлен на ноги и далее уже не выпадал из внимания лагерной медицины – вплоть до своего поступления на фельдшерские курсы и дальнейшей работы по специальности. Эти этапы писатель обозначил в дарственной надписи своего первого сборника «Огниво», адресованного Н.В. Савоевой и Б.Н. Лесняку.

Кстати, «страшный 1938 год» коснулся обоих – и Шаламова, и Лесняка. Первый встретил его на Колыме, а второй – в процессе следствия, при котором, после июньского Пленума ЦК 1937-го года, где Ежов выступил с развернутым докладом о масштабах «заговора врагов народа», было разрешено применять к подследственным меры физического воздействия, попросту говоря – бить.

 

Лесняк и Шаламов в переписке

В.В. Есипов пишет:

«Роль «колымского биографа» Шаламова попытался взять на себя Б. Н. Лесняк, обладавший определенными литературными способностями, и в период 1960-х годов общавшийся с Шаламовым по переписке, иногда наезжая из Магадана в Москву. Но их отношения трудно назвать дружески-распахнутыми. Скорее, они были практично-сдержанными (недаром в письмах Шаламова постоянно звучит одна просьба — помочь достать нембутал[9], самое простое снотворное, без которого он не мог обходиться)[33] (Курсив наш, М.Г.)

Переписка Шаламова и Лесняка[34]

 

Дорогой Борис! Я сердечно тебя благодарю за рецензию, где ты выступаешь по всем критическим канонам, заслуживая отличной отметки. Но это — пустяки, я хочу написать (в связи с рецензией твоей) письмо как можно толковей, но чувствую себя очень плохо и не в силах сейчас изложить то, что хочу. Это короткое письмо как бы извинение за задержку ответа. Н. В. привет мой сердечный. В.

Письмо твое подробное, предваряющее телеграмму, получил, разумеется, и очень благодарен. В. Москва, 2.07.64 г.

* * *

Москва, 5 июля 1964 г. Дорогой Борис! Необходимые мне документы я уже получил в Москве — сердечно тебя благодарю за все хлопоты и беспокойство.

Рецензия твоя вышла чуть не в один день с рецензией В. М. Инбер (ЛГ) о той же самой книжке.

Разумеется, «трудный» и «сложный» разные понятия. Это ясно и магаданскому редактору.

Тон статьи твоей считаю во многом очень удачным, полезным и обещающим — и для тебя, и для меня. Нехорош заголовок.

Нельзя ли несколько (два-три) экземпляра «Магаданской правды» за 24 июня получить?

В общем, рецензия принадлежит перу квалифицированного литератора, знающего, на какие именно вопросы должна отвечать такая статья. «Рубежи» произвели отличное впечатление.

А если по-серьезному — я очень доволен и грамотностью статьи, и чувством, и умом.

Стихи — это ведь такая тонкая материя, где пейзаж без человеческой речи — нем, мертв. Суть «шоссе» — в последней строке — в море, которое затаскивает бурлацкой веревкой к ангелам.

Хорошо, что примеры взяты из обеих книжек («Огниво» и «Шелест»).

Когда вы вернетесь в Москву? Осенью? Или будущей весной? Напиши.

Фотографии я все раздал. Ту, что в шапке, презентовал Солженицыну. А у кошки какие-то двойные глаза? Отчего бы это? Я не предполагал столь высокого качества фотографий. О. С. и Сережа на даче. Ремонт, начатый в марте, еще не закончен. Сердечный привет Нине Владимировне.

В. Ш. Москва, 5.07.64г.

Многие читатели колымской прозы Шаламова высказывали удивление по поводу того, как хорошо он чувствовал Колыму, долгие годы проживая в Москве, вне связи с той территорией. Только по воспоминаниям? Нет, не только.  Почти в каждом письме Шаламова Лесняку звучат просьбы прислать печатные материалы о Колыме и Магадане, поскольку ему их невозможно достать даже в библиотеке: «…И вот еще что. Нельзя ли купить в Магадане все, подобное «Географии Магаданской области», которую ты послал мне. Книжка эта — документ удивительный, очень мне нужный. Вот сочинения такого рода, а также все и всяческие мемуарные работы, вплоть до книжки Вяткина — тоже. Есть ли там что-нибудь путное? Хотелось бы приобрести. Не затруднит ли тебя просьба? Отвечай об Уманском быстрее…»[10]

Упоминание в письмах фотографий также не есть случайность. Лесняк увлекался фотоделом, проявлял негативы, печатал снимки, и Шаламов был часто объектом его фотоэкспериментов. Значительная часть карточек распространилась среди друзей, попала в книги, и связь их с автором утратилась. Но некоторые шаламовские портреты, по-видимому, до сего времени не покидали пределов  квартиры Лесняков на ул. Усиевича. Я видел там «стоп-кадры» шаламовских эмоций, когда Лесняк фотографировал Шаламова во время их беседы, поставив фотоаппарат на стол и периодически нажимая спуск в одно-двухминутный интервал. Один из наиболее лиричных разделов очерка Лесняка о Шаламове посвящен кошке Мухе: «С Мухой на коленях я сфотографировал как-то Варлама Тихоновича. На снимке его лицо излучает покой и умиротворенность. Варлам называл этот снимок самым любимым из всех снимков послелагерной жизни»[35]. Эта фотография (сделанная «мелким себялюбивым человеком», как характеризует Ленсяка мемуаристка) украшает и первое издание воспоминаний И.П. Сиротинской «Мой друг Варлам Шаламов».

Лесняк и «новая проза» Шаламова

Сам Лесняк сразу очертил разницу между собой и Шаламовым по отношению к литературному труду: «Литературно одаренный Шаламов после реабилитации посвятил себя стихам и прозе. Я — не удовлетворенный фельдшерской долей, лишенный возможности завершить врачебное образование, окончил политехнический заочный институт и до возрастной пенсии проработал инженером на машиностроительном заводе»[36]. Лесняк, погрузившийся после освобождения в счастливую семейную жизнь, никогда не ставил перед собой цель стать большим писателем. Тем не менее, как видно из переписки, он уже в 1960-е годы пробовал себя на литературном поприще, а Шаламов давал этому свою оценку и практические советы[11]: «Присылай рассказ, прочту охотно. Убежден в его цельности, новизне, остроте зрения». «Рассказ «Три Д» неудачен — за текстом не чувствуется трагедии. Райский же хвостик в виде дочери, играющей на пианино, — это дешевый газетный штамп». Шаламов  неоднократно делился с Лесняком и своими новаторскими взглядами на литературный процесс и даже старался передать ему понимание прозы, «выстраданной как документ», в частности, это касалось медицинских реалий:  «Вот тебе сюжет для рассказа, писал он Лесняку. – «История болезни» — по форме, по бланку, каких были тысячи, десятки тысяч. С лабораторным анализом, следами переломов от побоев, пеллагры. Анамнез морби и анамнез витэ. И смерть. И секционный акт, где диагноз не сходится, но подгоняется под какой-нибудь «нейтральный». И в прозе Лесняка действительно чувствуется определенное шаламовское влияние, есть там и похожие медицинские сюжеты: разоблачение «симулянтов» с помощью рауш-наркоза («Шоковая терапия» у Шаламова, «Тарас Ильич Паленый» у Лесняка), пеллагра («Перчатка» у Шаламова, «Три Д» у Лесняка). И – наконец, Лесняком всецело разделялась  шаламовская оценка лагерной медицины в судьбе заключенного: «Лагерная медицина противостояла всему окружавшему заключенного враждебному миру. Она представляла собой очень небольшую, но все же силу, с которой не могла совсем не считаться лагерная администрация»[37].

Вместе с тем, и по текстам, и из личных бесед у меня сложилось четкое впечатление, что Лесняк не разделял многих позиций Шаламова на создание литературного произведения. Его удивляло, а иногда – неприятно удивляло помещение Шаламовым реальных лиц в вымышленные сюжеты. Хрестоматийный тому пример – рассказ «Хан-Гирей» – об А.А. Тамарине-Мерецком, которого Шаламов знал по своему предыдущему заключению в Вишерлаге, а о пребывании его на Колыме ориентировался на устную непроверенную информацию (правда, в письмах сохранились просьбы Шаламова Лесняку разузнать достоверную информацию о Тамарине, что он, видимо, не смог сделать). Надо сказать, что литературные разногласия существовали у Шаламова не только с Лесняком или Солженицыным («писателем традиционным»), но, например, с Георгием Демидовым, чей колымский опыт был не менее трагичным, чем у Шаламова. Их выложенная в сеть острая полемика с переходом на личности также доступна всем заинтересованным. Собственно говоря, и мое первое прикосновение к Шаламову началось одновременно с информацией о его разногласиях с колымчанами. Я имею в виду разговоры с Г.А. Воронской, которая, хотя и без детализации, но подчеркивала разницу их взглядов на людей «блатного мира Колымы», который Шаламов выносил за пределы человеческого бытия. Г.А. Воронская (и это она показывает в своих рассказах) склонна была видеть в тех или иных блатарях частичку человеческой души.

Предоставим, однако, слово ученым. К сожалению, научная оценка литературы ГУЛАГа в целом и творчества Шаламова в частности существенно запоздала, если принимать во внимание и легализацию самиздата, и «архивную революцию» перестроечных времен. Чеслав Горбачевский в исследовании «Творческий метод В.Т. Шаламова глазами узников-колымчан»[38] подробно разбирает эти литературные разногласия, а значительная часть его работы посвящена сопоставлению прозы Шаламова и Лесняка. «Для узников-колымчан, – пишет автор, – «Колымские рассказы» стали документально-художественным открытием того мира, который им был знаком воочию». Однако, как указывает исследователь, «честный взгляд на действительность вовсе не гарантирует полного взаимопонимания даже у единомышленников, а, скорее, подчеркивает разность точек зрения в подходе к осмыслению схожего опыта»[12]. Основные претензии, предъявляемые  Шаламову его товарищами по несчастью и собратьями по перу, по мнению Ч. Горбачевского, связаны с тем, «что при творческом моделировании лагерной действительности писатель наделял реальных людей вымышленными качествами и характеристиками». Автор отмечает широкий диапазон отношения бывших колымчан к творчеству Шаламова – от полного приятия до полного неприятия, однако при этом «никто из колымчан не подвергает сомнению новаторский художественный метод В. Шаламова, незаурядный писательский талант, благодаря которому личная память стала своеобразной основой исторической памяти, позволившей воссоздать правду жизни с ее уникальной силой воздействия на читателя». Это, по мнению ученого, в полной мере относится и к воспоминаниям Лесняка, «который, несмотря на видимое разногласие с В. Шаламовым в ряде принципиальных положений и вопросов (фактических, в первую очередь), …  признавал безусловную высшую правду «Колымских рассказов», как бы обобщающую исторический коллективный опыт, их бесспорную уникальность и ценность[13] <…> Конечно, можно по-разному относиться к воспоминаниям Б. Лесняка — в конце концов, они тоже субъективны, заключает Ч. Горбачевский, — но нельзя не учитывать то обстоятельство, что Б. Лесняк испытывал неподдельный пиетет к незаурядной личности В. Шаламова, понимал мотивы его творчества, а поэтому вряд ли был необъективным в отношении «Колымских рассказов»[39].

Последнее подтверждается «деталями и частностями». Лесняк в тексте и переписке многократно упоминает колымское растение кедровый стланик, по просьбе Шаламова он прислал ему в посылке на Новый год ветви стланника. Я помню, как Б.Н. восхищался шаламовским рассказом и стихотворением о стланике, многократно читал его наизусть. А в воспоминаниях у него есть знаменательная фраза:  «Так иногда незначительный повод вызывает в воображении мастера художественный образ, рождает идею, которая, обретая плоть, начинает долгую жизнь как произведение искусства»[40].

Что не вошло в воспоминание Лесняка о Шаламове

В них не вошло, во-первых, то, чему Лесняк не был свидетелем и то, что он не хотел домысливать, не будучи уверенным – правильна ли его точка зрения. Так он ничего не написал о «троцкистском прошлом» Шаламова. Как мы уже сказали ранее, он полагал, что вся или почти вся эта история является сюжетом его «новой прозы», при этом, Лесняк свои мысли держал при себе, не считая нужным выкладывать их на бумагу. Думается, за три десятилетия общения с Шаламовым, они никогда не касались оппозиции 1920-х годов, да это было и небезопасно. Идейная составляющая статьи КРТД не имела в СССР срока давности даже на фоне реабилитации жертв сталинских репрессий. Летом 1964 года, когда Лесняк напечатал в «Магаданской правде» свою рецензию на стихотворный сборник Шаламова, на страницах областной газеты вновь замелькали перепечатанные из центральной прессы филиппики о «троцкизме». Связано это было с набирающей обороты полемикой между КПСС и компартией Китая. Ярлык «троцкизма», видимо, с подачи Суслова, тогдашние партийные идеологи пытались использовать в борьбе с китайскими «уклонистами от генеральной линии», при всем том, что текст ленинского «Письма к съезду» был к тому времени признан подлинным и опубликован в СССР.  После 2002 года, когда публикация первого дела Шаламова 1929 года расставила в его оппозиционном прошлом все точки над «i», я, скорее всего, успел донести до Лесняка его содержание. Его реакцию моя память не сохранила.

Практически ничего Лесняк не писал и о пребывании Шаламова в Вишерлаге. Упоминание о нем есть лишь в некоторых письмах о «берзинцах», оказавшихся в Магадане. Видимо, Вишера также не была предметом их послелагерного обсуждения. Вспоминается один случай. Как-то мне передали, что меня разыскивает Борис Николаевич Лесняк и очень просит перезвонить и приехать к нему, что я и сделал по окончании  работы. Дело было в том, что один историк поделился с ним архивным материалом, касающимся вишерского периода жизни Шаламова.  Разволновался Б.Н. по поводу копии документа, где значилось, что Шаламов там исполнял обязанности начальника УРО. Как такое может быть? – недоумевал Лесняк, это же должность большого начальника!!! Постойте, Борис Николаевич, сказал я, – кажется, В.Т. про это пишет и сам – в какой-то главе «Вишеры». Мы достали из закромов тексты (полный текст этого романа будет опубликован много позже). Действительно, Шаламов пишет о своей работе в Учетно-распределительном отделе Вишерлага, где выполнял административные функции. В те годы люди с высшим образованием в лагере были наперечёт, а сейчас, после того как «Вишера» была полностью издана в виде толстой книги, очевидно, что Берзин, Филиппов и другое вишерское начальство лояльно смотрело на «троцкизм» Шаламова. В контексте Вишеры мы с Б.Н. говорили о Берзине на Колыме и противопоставлении Шаламовым берзинских порядков гаранинским.

Лесняк также не писал о личной жизни Шаламова и его отношениях с женщинами, упомянув лишь его супругу О.С. Неклюдову, т.к. был ей представлен. Безусловно, Б.Н. знал больше, чем написал. Помню, что мы с ним разговаривали о Людмиле Зайвой, но в памяти не отложилось, встречался ли он с ней лично, или это была информация третьих рук. Лесняк упоминает, что в подборку переписки с Шаламовым не вошли «письма интимного содержания, срок которых еще не пришел». Думается, что в этой «интимной» переписке двух колымских приятелей упоминался кто-то третий, скорее всего – женщины.  Не пишет Лесняк и об Ирине Павловне Сиротинской. В тот момент, когда я познакомился с Б.Н., у них были неплохие отношения, они жили недалеко друг от друга – Лесняки в районе Аэропорт, Сиротинская – недалеко от станции метро Сокол. В начале девяностых, а возможно и ранее, они встречались, гуляли в парковой зоне, обмениваясь и впечатлениями, и информацией о Шаламове. И.П. неоднократно бывала в гостях у Лесняков, смотрела фотоархив и, вероятно, шаламовские колымские тексты, хранящиеся в их домашнем архиве. Отношения их стали охлаждаться, насколько я помню, в связи с тем, что Б.Н. отказался передать в РГАЛИ имеющиеся у него тетради с рукописями Шаламова, а также фотоархив. Окончательно же  они испортились после выхода в журнале «Октябрь» полного текста Лесняка «Мой Шаламов», который очень не понравился Сиротинской[14].  Мы с Ириной Павловной не раз пересекались на шаламовских мероприятиях в 1990-х – начале нулевых годов, и у меня сложилось впечатление, что она, как правонаследница шаламовского архива считала, что всё сколь-нибудь серьёзное о Шаламове, выходящее в публичное пространство, должно согласовываться с ней. Лесняк, по-видимому, придерживался иного мнения, считая, что волен распоряжаться рукописями, подаренными ему и его супруге еще в колымский период жизни по своему усмотрению и выражать свое мнение без чьей-либо коррекции со стороны.

В статье «Нет мемуаров, есть мемуаристы» И.П. дает подчеркнуто негативную характеристику Лесняка: «Я была знакома с Лесняком, но при первом же знакомстве с удивлением почувствовала, что он мне не нравится, антипатичен весь — от кругленькой маленькой фигурки до интонации разговора о В. Т. — какой-то снисходительной, словно Лесняк все еще был всемогущим фельдшером, фаворитом главврача, а Шаламов — бесправным доходягой. Б.Н. тоже пописывал рассказы и, видимо, ему они казались ничем не хуже шаламовских. Обманчивая простота прозы В. Т. так и подсказывала графоману: “А я чем хуже?”. Тем более что в Магадане охотно публиковали его афоризмы, заметки»[41]. Полный текст этих воспоминаний вышел уже после смерти Лесняка, но Б.Н. как минимум догадывался об изменении отношения Сиротинской к нему. «Ираида Павловна (почему-то он предпочитал называть ее паспортным именем) сильно не согласна со мной в оценке Шаламова, но и наш опыт общения с ним и его восприятия сильно различны», – пояснял он. Насколько помню я, Б.Н. считал теплые отношения Шаламова и Сиротинской искренними и не считал себя вправе вторгаться в них своими оценочными комментариями. Он также считал, что Шаламов вполне осознанно передал ей права на свой архив, считая, что она поняла его как писателя и сможет продолжить его дело на издательском поприще, которое для него самого уже было не по силам. Лесняк знал о ходящей в диссидентских кругах (и в кругах некоторых старых колымчан с их послелагерной подозрительностью к «чужакам») версии о том, что Сиротинская (тогда сотрудник ЦГАЛИ), дескать, была «приставлена» к Шаламову для контроля за ним. Но он вообще не поддерживал данную тему в разговорах. Как-то после энного количества выпитой наливки, я-таки решил  добиться от Б.Н. однозначного ответа. «Так была ли она «приставлена» к Шаламову или нет? Какова Ваша версия?» Б.Н. мне ответил, видимо, поняв, что от него не отстанут: «Ну, если кто-то предполагает, что она была приставлена, тогда я могу предположить, что В.Т. ее перевербовал…». У меня была личная встреча с И.П. Сиротинской «с глазу на глаз» в 2007 году. Тогда только-только прошла конференция в честь столетнего юбилея Шаламова, готовился сборник, редактором которого была Ирина Павловна, и моя статья была также ей представлена. В разговоре она дала ценные разъяснения записок Шаламова о Че Геваре и его записных книжках. Естественно, фигура Лесняка не могла быть не затронута в ходе нашей беседы. Я рассказал И.П. об обстоятельствах знакомства с этой семьей и не считал необходимым замалчивать свою оценку образа Шаламова, созданного Лесняком, показавшим лишь то, что Шаламов не был чужд человеческим страстям. Эти рассуждения были выслушаны без комментариев. Юбилейный сборник «К столетию со дня рождения Варлама Шаламова» с моей статьей вышел в свет в юбилейном же 2007 году[42].

Что не знал Лесняк и другие мемуаристы

 

Не знали они правильный диагноз болезни Шаламова – той, которая долгие десятилетия эвфемистически скрывалась под благопристойным «Меньером». Болезнь Меньера фигурировала, в частности, в справке, которую Шаламов  носил с собой на случай приступа дискоординации движений вне дома. В создании этой справки приняли участие друзья Шаламова, жившие тогда в Рязани: Я.Д. Гродзенский, его супруга врач Н.Е. Карновская, а также профессор патофизиологии Л.Н. Карлик, преподававший в рязанском медицинском институте. Как показывают черновики, сохранившиеся в архиве, один из вариантов справки был составлен (или отредактирован) самим Шаламовым и удостоверен знакомыми рязанскими докторами. У Шаламова были некоторые сомнения в правильности/полноте своего диагноза, которые он изложил в письме Я.Д. Гродзенскому в 1967 г.: «…Спасибо тебе за справку о Меньере. Обидно то, что 4 года не было приступов (всего их было до десятка) и вот снова. Четыре шва наложили. Писать я уже около двух недель не могу — так гудит голова. А когда-то годами не мог ни одного слова написать на бумаге. Меньер (синдром) ведь следствие, а не причина. У меня не болезнь Меньера, а то, что вызывает эти же признаки».[43]. Не так давно нам попали в руки воспоминания сыновей Л.Н. Карлика – ученого физика М.Л. Левина и его брата – математика В.Л. Левина. Судя по свидетельству Владимира Львовича Левина (считавшего, что Шаламов страдал паркинсонизмом)[44], их отец – представитель теоретической, а не клинической медицины, общавшийся с Шаламовым по переписке, отдавал отчет в том, что диагноз болезни Меньера – это не медицинская реальность, а эвфемизм, и его роль разъяснительная – «дать профессорскую установку» милиции и водителям московского транспорта, принимавших Шаламова за пьяного человека. 

  С. Ю. Неклюдов – в настоящее время единственный здравствующий человек, кто долгое время разделял с Шаламовым кров, сказал очень справедливые слова: «В общем, когда я читаю большую часть того, что пишут о Варламе Тихоновиче, у меня возникает стойкое ощущение, что это написано о другом человеке, не о том, которого я знал. Когда же пытаешься покритиковать, то выступаешь как мелочный̆ разоблачитель, что неприятно. У меня к памяти Варлама Тихоновича отношение, как вы понимаете, самое уважительное, но мне не нравится его мифологизация, превращение в иконописный̆ образ»[45]. Среди характеристик Шаламова, приведенных в воспоминаниях Лесняка, точнее – среди «негативных моментов», которые настоятельно советовали убрать литературные редакторы, есть описание, сделанное со слов О.С. Неклюдовой: «Из ее рассказа я понял, что они с Варламом давно уже не муж и жена, хотя и продолжают жить под одной крышей. Характер его стал несносен. Он подозрителен, всегда раздражен, нетерпим ко всем и всему, что противоречит его представлениям и желаниям. Он терроризирует продавщиц магазинов ближайшей округи: перевешивает продукты, тщательно пересчитывает сдачу, пишет жалобы во все инстанции. Замкнут, озлоблен, груб»[46].

По нашему мнению, именно такие высвечивания характера позднего Шаламова, спроецированные Б.Н. Лесняком на взаимоотношения писателя с друзьями, коллегами и на внезапные разрывы дружеских отношений, стали главными факторами неприятия текстов Лесняка творцами «житийного шаламововедения». Другой вопрос, что критики – И.П. Сиротинская и В.В Есипов – не опровергают этот прямой негатив, переключая внимание читателя на якобы ущербность личности самого мемуариста, который дерзнул его высветить (дескать, он и имел память «лагерных богов, живших благоустроенно», и что у него «не хватало понимания масштаба личности Шаламова» и, главное – он был движим завистью Сальери к Моцарту). Как мы указали раньше, эта критика имеет актуальность в том случае, если читатель не смог или не захотел сам ознакомиться с текстом воспоминаний Лесняка (а до недавнего времени они были  представлены в интернет-пространстве лишь в извлечениях). С.М. Соловьев в статье «Неизбежность одиночества» пожалуй, наиболее четко формулирует проблему: «В воспоминаниях, биографических исследованиях причины одиночества и неуживчивости Шаламова чаще всего объясняют особенностями характера, травмой колымских лагерей, наконец, просто тяжелыми болезнями, затруднявшими контакт с окружающим миром»[47]. Эту мысль автор высказывает, в том числе и со ссылкой на мемуары Лесняка, но лишь затем, чтобы всем последующим текстом  работы опровергать данный тезис.

Вместе с тем, описать меняющийся во времени образ Варлама Шаламова без элиминации негатива его преклонных лет и возможно, и необходимо, привлекая к этому данные медицины. И «мелочное разоблачительство» здесь абсолютно не причем. Речь пойдет об очень печальных, но, увы, непреложных фактах.  В 2017 г. в «Шаламовском сборнике» вып. 5 в разделе «Деликатная тема» была опубликована моя статья «Чем болел Шаламов. Попытка реконструкции Anamnesis morbi». В настоящей работе мы далее воспроизведем наиболее актуальные ее пункты, дополнив их информацией, поступившей уже после выхода сборника в печать. В упомянутом выше интервью С.Ю. Неклюдов приводит дополнительные факты медобследования Шаламова в конце 1950-х – начале 1960-х годов, в котором принимал участие врач – его родственник – Вадим Шаламов. Он работал в авиационной медицине и был знаком с патологией вестибулярного аппарата. Известно, что В.Т. Шаламов после этого изменил свой образ жизни, стал правильно питаться, заниматься гимнастикой, бросил курить[48].  По-видимому, далее, в конце 1960-х годов, после получения справки о «Меньере», его обращения к врачам становились много менее регулярными. Но –  симптомы его болезни, зафиксированные в переписке и мемуарных свидетельствах, позволяют поставить под сомнение диагноз «Болезни Меньера». Ни постоянная атаксия (потеря равновесия), ни нарушения почерка, ни заплетающаяся речь, ни гиперкинезы – избыточные движения конечностей не свойственны этому заболеванию. «Меньероподобный дебют» 1958 года – синдром Меньера, как правильно догадывался Шаламов, был признаком другой патологии.

В архиве писателя сохранился еще один медицинский документ – выписка из московской городской больницы №67, где писатель находился на стационарном лечении почти 4 месяца – в конце 1978-начале 1979 года. Там в качестве основного диагноза фигурирует Хорея Гентингтона – тяжелое, неуклонно прогрессирующее наследственное неврологическое заболевание, прогноз которого однозначно неблагоприятен. Поскольку упоминаний о данном диагнозе ранее не встречалось[15], редакция сайта shalamov.ru специально обращалась к врачу, М.И. Левину, наблюдавшему Шаламова в 67-й больнице с просьбой о комментариях данной справки. Левин  написал специальный очерк для сайта, опубликованный также в одном из выпусков «Шаламовского сборника». Ссылки на него приведем далее и мы.

Современные исследователи пишут: «Вот уже более 100 лет болезнь Гентингтона приковывает к себе пристальное внимание исследователей во всем мире. Это связано, прежде всего, с особой тяжестью страдания, характеризующегося развитием и неуклонным прогрессированием хореических гиперкинезов, личностных и когнитивных нарушений, вплоть до развития тяжелой деменции, и отсутствием до настоящего времени каких-либо эффективных этиопатогенетических методов лечения»[49]. Патологический ген болезни Гентингтона обладает практически полной пенетратностью (проявляемостью). Это значит, что его носитель рано или поздно заболеет. В статье «Чем болел Шаламов» мы указали: «Окончательный и категоричный ответ на вопрос: болел ли Шаламов Хореей Гентингтона или сходным с ней другим наследственным заболеванием, можно получить только с помощью генетической экспертизы его родственников и их потомков, если таковая будет возможной»[50]. В настоящее время новая информация в подтверждение высказанной версии нами получена. Соображения врачебной тайны не позволяют полностью раскрыть данные, но возможно утверждать, что из многочисленных родственников В.Т. Шаламова как минимум два человека страдали болезнью Гентингтона, подтвержденной генетическими исследованиями уже в наше время. В обоих случаях прогноз был неблагоприятный. Мы можем также предположить, что и отец писателя священник Тихон и его дядя Прокопий Шаламов были носителями патологического гена. О последних годах жизни о. Тихона в Вологде известно очень мало, кроме того, что он был слепым и беспомощным человеком. Прокопий Шаламов, остававшийся священником Рождественского храма с. Вотча (ныне Республика Коми), был расстрелян в годы коллективизации в 50-летнем возрасте, никаких данных о его болезнях в документах не зафиксировано[16]. Что касается болезни Гентингтона у Варлама Шаламова, то ее симптомы стали проявляться достаточно поздно, когда писателю было уже за 50 лет. Первый случай потери равновесия в 1958 году, описан В.Т. Шаламовым в рассказе «Припадок».

Б.Н. Лесняк был тем мемуаристом, который, в силу наблюдательности, а также, имея склонность описывать детали и частности не вполне осознанно, зафиксировал прогрессирующие гиперкинезы, которые проявлялись у Шаламова во время их встреч в 1960-е годы. Одно из самых ранних свидетельств болезни можно найти в письме Шаламова Лесняку 22.02. 1962 года: «За почерк меня прости. Это не по торопливости, не по небрежности — это вследствие моей болезни — дрожит рука и равновесие не могу сохранить»[51]. Примечательно, что ранее, во время их колымских лагерных встреч, Лесняк не фиксирует у Шаламова никаких гиперкинезов: «Он откусывал понемногу, неторопливо, жевал прочувствованно, внимательно разглядывал то, что ел, поднося близко к глазам. При этом во всем его облике — лице, теле угадывались необыкновенная напряженность и настороженность. Особенно это чувствовалось в неторопливых, рассчитанных его движениях»[52]. Ниже мы воспроизводим таблицу сопоставления симптомов Хореи Гентингтона с особенностями поведения и привычек В.Т. Шаламова, зафиксированных Б.Н. Лесняком в течение 1960-х годов, взятой из нашей предыдущей работы[53].

 

Симптомы хореи Гентингтона по данным специальной литературы

Описания внешности и привычек В.Т. Шаламова, замеченных Б.Н. Лесняком в 60-е годы

Заболевание манифестирует как бы исподволь, постепенно. За многие годы до появления выраженных двигательных нарушений окружающие отмечают, что больные много жестикулируют, неусидчивы. Постепенно появляются типичные хореические гиперкинезы – внезапные быстрые, неритмичные непроизвольные движения, возникающие беспорядочно в различных частях тела. На ранней стадии заболевания гиперкинезы обычно имеют низкую амплитуду и наблюдаются в дистальных отделах конечностей, мимической мускулатуре, языке. Хореический гиперкинез обычно нарастает в стрессовой ситуации, при усилении умственной деятельности и произвольных движениях, особенно в начале движения и при перемене положения тела. По мере развития заболевания нарастает гримасничанье, неестественная размашистая жестикуляция, нарушается походка, она становится раскачивающейся, "пританцовывающей", речь (слова произносятся медленно, прерываются гиперкинезами артикуляционной мускулатуры и лишними звуками), почерк (становится неровным, отрывистым, и в дальнейшем больные лишаются возможности писать). В некоторых случаях гиперкинезы выражены преимущественно в лицевой мускулатуре, что приводит к постоянному гримасничанью (больные непрерывно морщат лоб, зажмуривают глаза, вытягивают губы, высовывают язык и т. д.)[17]

«…Когда он хотел поговорить со мной “без свидетелей”, мы одевались, выходили на улицу, он брал меня под руку, и мы бродили по не очень шумным Боткинским проездам и переулкам. Слышал в это время В. Т. совсем плохо, так что говорил преимущественно он. Брал меня он под руку еще и потому, что походка его была неустойчивой, а так он чувствовал себя увереннее. Опираясь на руку, он все время пальцами мял мою руку. Эти движения пальцами остались как привычка общения с кошкой Мухой, с которой он проводил большую часть своего одиночества». …Говорил он трудно, подыскивая слова, пересыпая речь междометиями… Он часто упирал язык в щеку, то в одну, то в другую, и водил изнутри языком по щеке. Небольшой и очень мягкий нос он постоянно мял и сворачивал набок. Казалось, что нос лишен костей и хрящей. Небольшой и подвижный рот мог вытягиваться в длинную тонкую полосу. Когда Варлам Тихонович хотел сосредоточиться, он сгребал губы пальцами и держал их так. Когда предавался воспоминаниям, выбрасывал руку перед собой и внимательно разглядывал ладонь, при этом его пальцы круто изгибались к тыльной стороне. Если что-то доказывал, выбрасывал обе руки вперед, разжав кулаки, и как бы подносил к вашему лицу на раскрытых ладонях свои аргументы.[54]

Не обладая специальными знаниями в сфере нервных болезней наследственного типа, Б.Н. Лесняк считал вышеуказанные признаки просто привычками своего колымского друга, а его негативные изменения характера приписывал возрастной динамике, отягощенной лагерным прошлым, поэтому они приведены в разделе очерка, названном «Время». Предоставим, однако, слово специальной литературе. «Морфологическим субстратом болезни Гентингтона (БГ) является прогрессирующая обширная дегенерация нейронов подкорковых структур мозга. Когнитивные нарушения возникают уже на ранних этапах заболевания и служат практически универсальным проявлением БГ, варьируя по своей выраженности. При БГ они носят характер деменции «подкоркового типа» (курсив наш М.Г.) — нет выпадения высших корковых функций, относительно сохранна память (преимущественно страдает кратковременная, а не долговременная память)[55]. «При данном страдании существует достаточно продолжительная многолетняя стадия “предболезни”, связанная с постепенным нарастанием субклинических нейродегенеративных и биохимических изменений в веществе мозга. Эмоционально-волевые и личностные нарушения первоначально проявляются в виде повышенной нервозности, раздражительности, вспыльчивости, иногда доходящей до приступов агрессии по отношению к окружающим. Характерны аффективные расстройства в виде депрессии, либо маниакальных проявлений, психопатизация личности»[56]. Ювенильные формы болезни Гентингтона протекают с выраженными признаками психотических расстройств, вызывая деменцию уже на ранних этапах болезни. В этом отношении можно сказать, что ее двадцатилетнее течение у Шаламова было не таким злокачественным, а «предболезнь» была более длительной, чем в среднестатистических случаях, и тем труднее ее было распознать. Генетическое исследование в условиях обычной городской больницы было невозможно, и окончательный диагноз был установлен на основании типичной клинической картины, которая в 1979 году стала развернутой. При этом феноменальная память Шаламова и интеллектуальные навыки даже в той тяжелой ситуации не подвергались эрозии. Будучи практически обездвиженным в интернате для инвалидов, опознавая посетителей лишь наощупь, он еще мог диктовать стихи.

Совершенно другим было состояние его эмоционально-волевой сферы. Для иллюстрации приведем выдержки из воспоминаний доктора Левина из 67-й больницы Москвы (Б.Н. Лесняк, сам перенесший в 1979 году тяжелый инфаркт, с Шаламовым тогда уже лично не общался): «И вот я обследую высокого худого человека с глубокими морщинами на лице и подбородке. Общение с ним было затруднено из-за значительно пониженного слуха и зрения. Кроме того, этому мешали судорожные движения в лице и бросковые судороги в руках и ногах. <…> Шаламов поднимался и ходил с невероятным трудом, нуждался в помощи для передвижения. <…> Отрывочно, при хорошем настроении, которое бывало у Шаламова не очень часто, я пытался расспрашивать о его жизни на Колыме. Ответы иногда были несвязные, иногда холодно-жёсткие, вызывали во мне ужас того, что пережил этот человек и огромное к нему сочувствие. <…>Настроение Шаламова часто менялось от гордого, настойчивого, очень резкого в обращении, нетерпимого прямо к противоположному – мягкому, испуганному, жалобному “будто просящему милостыню”. Очень часто он говорил заговорщически: “У меня много денег, очень много денег”. Он как будто пытался задобрить медперсонал, чувствуя себя виноватым. Иногда, приходя на обход, я находил его лежащим на клеёнке, без простыней, свернувшегося в комочек, с завязанным полотенцем вокруг шеи, засунутыми простынями и наволочками под матрац». М.И. Левин с теплотой пишет о Л.В. Зайвой, знакомой Шаламова, которая по мере возможностей помогала ему как лечащему врачу общаться с пациентом: «Людмила Владимировна Зайвая принимала живое участие в судьбе Шаламова, была для него незаменимым человеком в течение последних нескольких лет его жизни. Как я узнал впоследствии, из-за сложности характера Шаламова, усугубившейся ещё и его болезнью, поразившей нервную систему, они рассорились и не встречались какое-то время, и она не знала о его госпитализации. <…> Помню, в ее отсутствие я не смог понять его, и он схватил на ощупь какой-то предмет и пытался бросить его в меня. Потом всегда, после эмоционального взрыва, от него независящего, чувствовал себя виновато. Он понимал свое тяжелое положение. В более просветленные моменты старался загладить свою вину, и однажды подарил мне два сборника своих стихов с подписью»[57].

Воспоминания Л. В. Зайвой редко используются в «житийном шаламововедении», что, возможно, связано с неприязненными отзывами о ней И.П. Сиротинской. Ирина Павловна,  по собственному признанию мемуариста, имела достоинство –  «я не вру, но я умалчиваю о многом. О чем? О том, что глубоко личное и мое, и В. Т.»[58]. Болезнь близкого человека, думаю, относится как раз к тому самому – глубоко личному. Наверное, Людмила Владимировна тоже бы хотела о многом умолчать,  но сделать это  было уже гораздо труднее. Она в 1977-78 годах видела другого Шаламова; его болезнь явно прогрессировала как в плане соматики, так и патологии эмоций: «Мы вошли в коммунальную квартиру. Он открыл свою дверь — высокий, двухметровый. Его качало — и он оперся о косяк <…> У него были совершенно неожиданные приступы почти бешенства. Один раз мы сидели, говорили, говорили, вдруг он вскочил и начал все срывать, все рушить. Я испугалась, забилась куда-то. Он очень быстро пришел в себя и сказал: «Если со мной еще когда-то такое произойдет, вы не обижайтесь. Вы постойте где-нибудь в коридоре. Это через 10 минут пройдет. У меня бывают такие неимоверные боли в мозгу из-за глаз, что я сам за себя не отвечаю»[59]. Один из таких эмоциональных взрывов, со слов Зайвой, послужил причиной их разрыва. Он упомянут и доктором Левиным:

 — Варлам Тихонович, а почему вы врачей не пустили?

Он поманил меня пальцем и на ухо говорит: «Надо узнать, кто их вызвал». А я говорю: “Да я вызвала. Я! Я их вызвала! Почему вы их не пустили?!”

Он замер, быстро встал с постели и сказал совершенное спокойно: “Отдайте мой паспорт, отдайте мои документы”.

У меня были его документы, я хлопотала ему пенсию.

— Отдайте. А теперь прочь отсюда, стукачка.

Взял меня за шиворот и вытолкал. Я не поняла, в чем дело. Ведь было начало 8-го утра. Сижу на кухне — я же знаю, что у него бывают приступы. Посидела, поплакала. Вышла соседка. Я ей все рассказала. Она говорит: “Это из-за того, что вы вызвали врача”. Полтора часа я просидела на кухне. Несколько раз пыталась к нему войти — он меня не пустил.

Через три недели раздается звонок. Звонила какая-то женщина. И говорит: «Мне ваш телефон дал Варлам Тихонович Шаламов, чтобы я у вас спросила телефон Шрейдера. А то он в больнице». Телефон Шрейдера он знал наизусть. Это был трюк, чтобы мне сообщить, как ему плохо.

Что я должна была сделать после звонка? А я тут же помчалась в больницу. Так я к нему вернулась. Он встретил меня так, как будто ничего не было. Так обрадовался, целовал мне руки: “Забери меня отсюда”»[60].

         Кому-то, возможно, цитирование вышеуказанных воспоминаний покажется громоздким, избыточным и не имеющим отношения к теме, но оно необходимо, чтобы разобраться в эмоциональном фоне поздних записей Шаламова, о которых речь пойдет ниже. «Крупноразмашистые» гиперкинезы его эмоций «с минуса на плюс и обратно» по отношению к близким людям видны не только в быту, но и в текстах, написанных, в один и тот же период времени – 1971-1972 гг.:

1. «О Борисе Лесняке, Нине Владимировне Савоевой мне следовало написать давно. Именно Лесняку и Савоевой, а также Пантюхову обязан я реальной помощью в наитруднейшие мои колымские дни и ночи. Обязан жизнью. Если жизнь считать за благо – в чем я сомневаюсь, – я обязан реальной помощью, не сочувствием, не соболезнованием, а реальной помощью трем реальным людям 1943 года»[61]. (рассказ «Перчатка – 1972 год»).

2. «Лесняк человек, растленный Колымой»[62]. (записные книжки 1971-1972 гг.)

3. «– Говно твой Пантюхов – сказал Яков, когда смотрел мои магаданские справки. Я и сам видел, что говно, но в жизни ничего не исправляю, даже хорошего мнения о своих друзьях в прошлом»[63]. (Очерк «Яков Гродзенский», после января 1971 г).

Как тут не вспомнить статью философа Владимира Соловьева «Судьба Пушкина»[64] в той части, где говорится о диаметральных оценках поэтом Анны Петровны Керн: «В одном интимном письме, писанном приблизительно в то же время, как и стихотворение, Пушкин откровенно говорит об этой самой даме, но тут уже вместо гения чистой красоты, пробуждающего душу и воскрешающего в ней божество, является «наша вавилонская блудница, Анна Петровна»[18].

Последний очерк, созданный Шаламовым в память о  своем многолетнем друге Якове Гродзенском (составившем справку о «Меньере» и выхлопотавшем Шаламову прибавку к пенсии), весь проникнут  депрессивностью. Он резко контрастирует с тональностью их переписки, например, с последним письмом Шаламова:  Москва, 7.1.71. Яков, как твои дела? За твои добрые дела тебя следовало наградить бессмертием. Но бессмертие вовсе не исключает кратковременных недомоганий, всевозможных кризов? Не можешь держать перо в руке. Ответь в двух словах. Твой В. Шаламов[65]. В очерке «под раздачу» попадают и «самодовольный дурак» академик Ландау – физик,  ничего не понимающий в поэзии, и недавние кумиры Шаламова – Пастернак с «позой простоты», Блок, который «не художник», врач Андрей Пантюхов и т.д.  Собственно, и размышления о Гродзенском, «ближе которого у меня никого не было», сомнительны с точки зрения «бессмертия за добрые дела», ибо в основном вращаются вокруг вопроса – был ли Яшка прирожденным правдолюбцем или же прирожденным вралем, который силился выдавливать из себя лжеца по каплям, т.к. «ложь все равно отражалась в его вазомоторных реакциях на лице»[66].

Рассказ о Гродзенском, как и некоторые другие, писался на фоне нарастающего разрыва Шаламова с либерализирующимся диссидентством, переходящим с антисталинских на антисоветские позиции.  Для московской диссидентской среды Шаламов выработал систему «опознавательных знаков» – «ПЧ» (прогрессивное человечество), (тайный) «ЦК», «трояк» – как плата за участие в игре двух разведок – СССР и США. Говоря о Гродзенском, Шаламов, помимо его бескорыстия и самоотречения, отмечает отсутствие «той самой хитрожопости, которой пропитано прогрессивное человечество Москвы. По своим моральным качествам Гродзенский не идет ни в какое сравнение с литературным обществом московских «кружков»[67].

Но в других воспоминаниях о Гродзенском, написанных в виде миниатюры Шаламов себе противоречит: «Я мучаюсь тут, халтурю и вношу трешку в  месяц, а этот мой товарищ — член ЦК[19] — он все отправляет за границу, печатается там под неродным именем, качается на семидесяти волнах. Знакомым мне и всем захочется: всего трояк. Зато мы оба чувствуем причастность к высшей кухне. <…> Вина Гродзенского велика, и никакой инфаркт его не спасет»[68]. Так принадлежал Я. Гродзенский к «ПЧ», или «по своим моральным качествам он не идет с ними ни в какое сравнение»? Комментарии к миниатюре, написанные в жанре «житийности», однозначно на стороне Шаламова, который, дескать, «вносит серьезные коррективы в отношение к своему лучшему другу как к праведнику». Позволим себе усомниться насчет «коррекции». Раз миниатюра написана в настоящем времени – значит, на момент ее создания Яков был еще жив, а «праведник» звучит в посмертном рассказе. Комментатор, видимо, сознавая, что вдруг вышел за пределы реального времени, оговаривается, мол данная фраза Шаламовым «утрирована» и «звучит откровенно пародийно»[69]. А мы предположим, что возможны и другие варианты трактовки этой миниатюры; например как вариант «новой прозы», когда реальный герой помещен в вымышленные обстоятельства, или же просто Шаламова подвела кратковременная память. Очерки о Гродзенском извлечены из шаламовской прозы 70-х годов, по словам И.П. Сиротинской, – пожалуй, самой тяжкой и безнадежной, словно в ней сгустился осадок трагической жизни Шаламова[70]. Добавим – и в отношении соматики, и в отношении психики. Это звучит в рассказе «Жук» – «Я понял, что жук хочет меня укусить, и быстро сосчитал в уме то количество яда, которое жук может нести в своем крепком, жестком теле»[71]. В рассказе «Глухие»: «Я медленно глохну. Зрение заменяет мне слух. Глаза обладают силой ушей, помогают ушам, кидаются на помощь. А когда темно — руки помогают ушам»[72].

         Предоставим опять слово науке: «Более чем у 50% больных болезнью Гентингтона развивается депрессивная симптоматика, которая считается характерным клиническим проявлением. Поэтому частой причиной смерти больных является суицид (это вторая по распространенности причина смерти после пневмонии среди страдающих этим заболеванием)» [73]. Важно, что Шаламов никогда не рассматривал суицид как главный выход из безвыходного и бесчеловечного положения ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. В его колымской прозе попытки самоубийства и суицидальные мысли обрисованы не так уж редко (рассказы «Серафим», «Цикута», «Житие инженера Кипреева», «Доктор Ямпольский», «Заклинатель змей и другие»). «Серафим понял, что кровь не пойдет, что он останется жив, что самозащита собственного тела сильнее желания умереть»[74]. Исследователи-шаламововеды пишут: «От суицидальных интенций узника лагеря оберегает, по мнению писателя, инстинкт самосохранения, вынуждающий человека отдавать предпочтение не чувствам и мыслям, а скованным бесконечным морозом телесности и физиологии»[75] . Мы думаем и в 1970-е годы – когда «сгустился осадок его трагической жизни», а контроль над эмоциями, идущими из подсознания, становился все менее эффективным, Шаламов также нашел выход, оберегающий от суицида. Это мог быть выброс нахлынувшего негатива на бумагу.          В балладе А.К. Толстого «Василий Шибанов», которую Шаламов знал и ценил, есть строчки:

 

В настоящем столетии на стыке медицинского и гуманитарного знания сложилась новая дисциплина – нарративная медицина, где в центре внимания находится рассказ пациента о себе и его диалог с врачом[76]. Одним из методов лечения в нарративной медицине является т.н. терапевтическое письмо (варианты названия – «экспрессивное письмо», «письмо гнева» и пр.). Популярный информационный ресурс РБК суммирует это так: «Психологи считают, что полезно выразить злость и обиду на бумаге или в компьютерном файле — это еще один способ выплеснуть то, что накопилось внутри. Попробуйте написать письмо тому, кто вас разозлил или обидел. Не нужно сосредотачиваться на том, чтобы написать связный, красивый текст: пишите все, что думаете и чувствуете. Потом файл можно удалить, а бумажное письмо — разорвать или сжечь. Либо, если захочется, отредактировать текст и отправить адресату»[77]. Техника «экспрессивных писем» завоевала популярность у подростковых психологов, которые занимаются профилактикой суицидов у подростков (на фоне «буллинга» одноклассников или конфликтов с родителями). Но, как показали  исследования Д. Пейнбейкера еще в ХХ веке, экспрессивная (писательская) терапия дает доказательный эффект не только при психоневрологических расстройствах, но и при нарушениях иммунитета, онкологии, сердечно-сосудистых болезнях.

Во времена Шаламова нарративной медицины еще не существовало, но его медицинские сюжеты колымской прозы позволяют утверждать: школа общения с пациентом и техника сбора анамнеза и его аналитика, которой учили на фельдшерских курсах, была на высоком уровне. Ее применение к себе самому могло быть достаточно эффективным. Факты свидетельствуют, что выброс впечатлений, порожденных болезнью, на бумагу Шаламов практиковал и в начале создания колымского цикла – например в рассказе «Припадок», записанный в институте неврологии, где сюжет лагерной жизни вырвался из глубин памяти и  вклинился в симптомы его якобы «болезни Меньера». Мы считаем, что Шаламов упомянул это не только в прозе, но и в стихах:

В этом же аспекте заслуживает внимания другой рассказ Шаламова – «Черная мама»[79] – о якобы имевших место интимных отношениях автора-лагерного доходяги с главным врачом – «Черной мамой» – так на Колыме называли Н.В. Савоеву, спасавшую Шаламова в больнице на Беличьей. Рассказ этот входит в шеститомник сочинений писателя, присутствует на странице сайта shalamov.ru, но выпадает из поля зрения исследователей в силу слишком уж специфичного сюжета.  Написан он в стиле «новой прозы», которая кажется тут совсем иррациональной. Главная героиня  не названа по имени, в конце рассказа почему-то ассоциирована с Анной Ивановной – персонажем одноименной пьесы Шаламова, хотя упоминание, что «она вышла замуж за Лесняка», не должно оставлять сомнений. Степень несоответствия сюжета реальностям можно оценить, сопоставив его с более рациональным нарративом «Уроки любви», где Шаламов говорит, сколь далеки были интенции лагерных доходяг от половых влечений. Кстати, Борис Лесняк характеризует «женский вопрос» в лагере таким же образом: «Приисковым же доходягам было не до любви. По мужским лагерям ходила такая байка: “Один доходяга говорит другому: – Может, вечером сходим к девкам? – А что! – отвечает другой. – Сходим! Если ветра не будет”»[80]. «Черная мама» – это отнюдь не эротическая проза. Она оставляет ощущение ужаса,  сближаясь с рядом медицинских сюжетов «Колымских рассказов»: так «слизь, выплюнутая из половых органов» похожа на слизь, выплюнутую кишечником при дизентерии. В тексте часто фигурирует «эксгумация» и метафора старой и новой кожи как символа памяти, упомянутая Шаламовым в «Перчатке». Всё это плюс «хриплый козий голос» начальницы и слизывание «жадным маленьким язычком моей соленой крови»[21] позволяет предположить, что сюжет «Черной мамы» (по аналогии с сюжетом «Припадка») был тяжелым лагерным или послелагерным сновидением, которое Шаламов выплеснул на бумагу, усилив и заострив некоторые детали. Возможно, когда-нибудь этот сюжет станет предметом психологического исследования. Я не раз думал – догадывались ли Лесняк и Савоева о существовании такого текста. Скорее всего – нет, иначе это как-то бы проявилось в нашем многолетнем общении. Сам я узнал о нем уже после ухода из жизни обоих супругов.

В этом отношении стоит скорректировать выводы Лесняка, считавшего что «время, выспренне говоря, бесстрастно, а действие его на нас неотвратимо и разрушительно. И возраст, и вся безумная, недоступная пониманию нормального человека страшная тюремно-лагерная одиссея Шаламова проявляла себя все заметнее и заметнее»[81]. Все заметнее и заметнее проявлялось не разрушительное время, а разрушительная болезнь, с которой Шаламов был один на один; помощи было ждать неоткуда. Но даже если представим, что все медицинские корифеи мира захотели бы ему помочь, конечный результат бы не изменился. Средств лечения болезни Гентингтона не существует доныне. Болезнь шаг за шагом наступала, и выброс хаотического калейдоскопа эмоций на бумагу был единственной, хотя и паллиативной мерой самопомощи – избавиться от деструктивных последствий накопленного годами психологического (лагерного) негатива. Но управлять  эмоциями с каждым годом   становилось все труднее, чему способствовало также неуклонное снижение зрения и слуха, воздвигавшее барьер между его сознанием и реальностями внешнего мира.

   Подытоживая данную главу, скажем, что если дебют болезни Шаламова произошел в 1958 году, что отражено в рассказе «Припадок», то почти вся его творческая послелагерная жизнь проходила в постоянной и неравной борьбе с болезнью. Наверное, сравнить это можно лишь с судьбой другого гения – Винсента Ван-Гога. Разница в том, что последнему было отмерено много меньше времени жизни. Его ситуация была еще тяжелее, и суицид прервал страдания художника.  В воспоминаниях Л.В. Зайвой есть указание, что вопрос о госпитализации Шаламова в закрытую психиатрическую больницу-интернат вставал еще в 1979 году. Тогда его лечащий врач М.И. Левин, безусловно, зная о прогнозе болезни, под свою ответственность отвел эту угрозу, дав заключение, что Шаламов может находиться в пансионате общего профиля. И оснований считать, что Левин пошел на какой-то подлог, у нас нет. Во-первых, он убедился, что, несмотря на сложности поведения и общения, Шаламов ориентирован в пространстве, времени и собственной личности, и светлые промежутки в его состоянии имеют место. Во-вторых, как показали два с половиной года жизни Шаламова в  тушинском интернате (на переезд куда он дал добровольное согласие), он, пусть не сразу, пусть на ощупь, но адаптировался к новым условиям жизни. При наличии надлежащего ухода он мог бы жить там и дальше, не представляя опасности для себя и других. Смертный приговор Шаламову подписали те, кто после более чем формальной медэкспертизы (больной, судя по всему, просто не слышал обращенных к нему вопросов) признали его невменяемым и насильно, преодолевая сопротивление, перевели в закрытую психбольницу. Умер Шаламов там от сильнейшего стресса, а какое было его соматическое выражение – пневмония, сердечная недостаточность или всё взятое вместе, – вопрос риторический. 

Несмотря на все сказанное выше, мы далеки от мысли объяснять все поступки Шаламова по отношению к окружавшим его людям только с клинической точки зрения. Не следует впадать в эту крайность. Просто в каждом отдельном случае необходимо скрупулезно отделять факты от эмоций, эмоции от фактов и особенно – не подменять одно  другим. Например, очевидно, что разногласия между Шаламовым и Солженицыным вполне реальны, а не вымышлены Шаламовым. Они, во-первых, имеют свою историю, зафиксированную в документах и текстах, во-вторых, подтверждаются самим Солженицыным. Об этом написано более чем достаточно, чтобы углубляться в проблему здесь и сейчас. Также мы далеки от мысли давать «клиническое» объяснение письму Шаламова в Литературную газету в феврале 1972 года. Впрочем, об этом будет разговор дальше.

«Вставная новелла». Что стоит за сюжетом текста

«Вставная новелла» – еще один поздний рассказ Шаламова, впервые опубликованный в 1993 году, где автор в своей интерпретации пересказывает напряженный диалог с Лесняком, происходивший более 20 лет назад. Данный эпизод, касающийся беседы в Магаданском КГБ, но без последующего разговора с Шаламовым,  имеется и в воспоминаниях Б.Н. Лесняка в главе «Испытание страхом». И Шаламов, и Лесняк во «Вставной новелле» выведены под вымышленными именами (Горданов и Глеб Гусляк, соответственно). В записных книжках  Шаламова, однако, есть запись: «Десятого ноября 1971 года Лесняк, представитель “прогрессивного человечества” (ПЧ), … принес весть, что его допрашивали в Магадане 15 мая 1971 года, следователь Тарасов, отобрали мои рассказы, некоторые из “К. Р.” я ему дал, и стихи мои, два сборника. Более всего следователей обижал рассказ “Калигула”» [82]

  Сюжет «Вставной новеллы» строится вокруг обстоятельств вызова Б.Н. Лесняка в КГБ, где ему были предъявлены самиздатовские тексты, которые он получал по почте и передавал другим людям. Шаламовская оценка поведения Лесняка в рассказе подчеркнуто резка. Надо сказать, что публикация «Вставной новеллы» и ее обсуждение проходили на фоне многократно упомянутых нами ранее различий оценки личности и творчества Шаламова в воспоминаниях Б.Н. Лесняка и И.П. Сиротинской. Изначально И.П. Сиротинская опубликовала этот текст вместе с тремя другими рассказами Шаламова в Литературной газете № 36 от 8 сентября 1993 года, снабдив предисловием: «Вставная новелла несколько сокращена публикатором, чтобы не раскрывать подлинного имени героя. Его пощадил автор, заменив в рукописи подлинное имя на вымышленное; думаю, что поступаю так по его воле и я»[22] . Однако, уже при републикации «Вставной новеллы» в книге  Шаламов В.Т. Воспоминания М. «Олимп», «Астрель», «АСТ». 2001, также выпущенной под редакцией И.П. Сиротинской, публикатор делает сноску: «Глеб Гусляк – Лесняк Борис Николаевич, знакомый  В.Т. Шаламова по больнице Беличьей, где Б.Н. Лесняк был фельдшером (С. 360). Это же повторяется и в ее позднейших публикациях.

Эта оценка Б.Н. Лесняка традиционно поддерживается и В.В. Есиповым (Есипов В.В. Шаламов. ЖЗЛ. М., 2012.) где автор, имея в виду фразу шаламовского прототипа Горданова: «Вот так ты и назвал мою фамилию», – пишет, что Б.Н. Лесняк «откровенно заложил писателя, который давал ему читать свои “Колымские рассказы”»[83]   Мысль В.В. Есипова, что Лесняк, дескать, «заложил» Шаламова, т.е. вскрыл авторство «Колымских рассказов», как минимум странная, т.к. из текста «Вставной новеллы» очевидно, что и их авторство, и взаимоотношения Б.Н. Лесняка с Шаламовым для КГБ были хорошо известны заранее. Цель вызова Лесняка туда была совсем другой, что мы покажем ниже. Вот выдержка из диалога Лесняка с офицером КГБ, видимо, записанного Шаламовым по памяти со слов Лесняка: «Теперь перейдем ко второй части нашего знакомства. Вы ведь собираетесь лететь в отпуск?  — Да, в последний годовой отпуск.  — Москву, конечно, будете проезжать?  <…. >    — Вы, наверное, пользуетесь его личным доверием? <….>      — Вот-вот. Только нам <..> нужно нечто более гражданственное. Например, где, когда, сколько договоров им подписано, цифры, даты, записывайте все, чтобы нам потом вас не проверять. Это — элементарно на вашем новом поприще. На что он живет?  — На пенсию.  — Сколько?  — Семьдесят два рубля в месяц.— На эти деньги жить нельзя. Поэтому сугубое внимание, а мы его оформим сразу как тунеядца, если его годовой заработок, баланс, будет не в его пользу. Я считаю вас советским человеком, который сам отдаст в руки то, что, по его мнению, может представлять интерес для такого учреждения, как наше. …..»[84]. Данный диалог точно отражает процесс вербовки Лесняка. Эзоповский язык магаданского функционера с учетом контекста 1971 года, когда сведения о зарубежных публикациях «Колымских рассказов» попали в поле зрения КГБ, не следует понимать буквально. Очевидно, что КГБ не интересовали ни договоры Шаламова с издательством «Советский писатель», ни его якобы тунеядство, так как это не входило в задачи данного ведомства. Лесняку делался намек, что «договоры» и «дополнительные доходы» его товарища могут быть в виде гонораров за зарубежные издания, а документальные подтверждения таковых – основанием для привлечения по статье за незаконный оборот иностранной валюты, что предусматривало в СССР суровое наказание вплоть до высшей меры. Было очевидно из диалога, что раз Лесняк пользуется полным доверием Шаламова, то ему, под тем или иным предлогом, не составит труда выявить наличие издательских контрактов Шаламова, которые обошли официальные советские каналы. Эти мысли находят параллели со свидетельством Жан-Жака Мари – французского филолога, историка и публициста – первого переводчика «Колымских рассказов» на французский язык в 1969 году. Мы знали, говорит Ж.Ж. Мари, что, во-первых, СССР не подписывал Бернскую конвенцию об авторских правах, во-вторых, то, что в Советском Союзе все издательские контракты идут только через госструктуры, а индивидуальное получение автором денег из-за границы может попасть под уголовное преследование за незаконный оборот валюты. Очень часто было так, что авторы получали гонорары от зарубежных издательств спустя много лет после выхода их книг, уже после эмиграции из СССР.

Возвращаясь к сюжету «Вставной новеллы», нам представляется, что, приехав в Москву, Борис Лесняк поступил самым достойным образом: он пришел к Шаламову и рассказал ему все как есть, в подробностях, о содержании своей беседы в магаданском КГБ. (Курсив наш М.Г.). А в ходе беседы к тому же выяснилось, что никаких контрактов, кроме заключенных с советскими издательствами, у Шаламова нет. Думается, что вследствие этого вербовка Лесняка была признана неперспективной. Нам также представляется, что и сюжет, и тональность «Вставной новеллы» могут быть правильно поняты только с учетом обстоятельств написания протестного письма Шаламова в «Литературную газету». Хотя в рассказе дата беседы Шаламова и Лесняка обозначена 25.05.1972 года, по-видимому, встреча имела место в 1971 году, а сам рассказ был написан годом позже, уже после истории с письмом Шаламова в редакцию «Литгазеты» и всей суммы негативных откликов на него. Этим объясняются нахлынувшие на Шаламова эмоции, обусловившие тональность рассказа. Другой вопрос, что  эмоциональный фон был резким, гипертрофированным. Однако, говорить о разрыве Шаламова и Лесняка после данных событий вряд ли правомерно, о чем опять-таки, свидетельствует переписка. «Дорогая Нина Владимировна! Сердечное Вам спасибо за рецепты. Помощь оказалась экстренной, хотя и удалена от Москвы за девять (или двенадцать) тысяч километров. Даже рецепты с датой магаданской удалось использовать — не прошел еще десятидневный срок. Борису передайте тысячу приветов в больницу, если он уже (или еще) не вышел оттуда. А что с ним? Опасное что-нибудь, Вы не написали. Шлю вам обоим привет. Пишите. Ваш В. Шаламов. Москва, 7.05.72 г.[85]

В чем Лесняк ошибался. Еще раз о мотивах письма Шаламова в редакцию Литературной газеты.

     

Б.Н. Лесняк ошибался в пункте, который его очень волновал, утверждая, что Шаламова заставили написать (или подписать) текст письма в редакцию Литературной газеты от 15.02.1972 года. О данном письме уже написаны десятки, если не сотни страниц. В.В. Есипов, и ранее и в последнее время, обрушивает на Лесняка тонны обвинений (не скупясь на эпитеты типа «злонамеренные домыслы», «хроника травли»[86]) и ставит его чуть ли не в первый ряд тех, кто осудил шаламовский поступок: «Лесняк, по его воспоминаниям, связывал этот поступок с “ослаблением мужества” писателя, заявлял, что тот «поддался изнасилованию». Подобный вывод, надо заметить, был сделан с поздних позиций, когда Лесняк порвал всякие отношения со своим старым колымским знакомым – именно из-за его собственной трусости»[23]. [87] Работая над настоящим текстом, я держал на коленях воспоминания Лесняка о Шаламове на страницах, где речь идет о «письме», и смотрел на этот же текст на экране компьютера. Слов об «ослаблении мужества» Шаламова там, где идет речь про указанное письмо, у Лесняка – НЕТ. Похоже, критик заменил слово «сожаление» на «осуждение». Верно то, что Лесняк действительно сожалел о поступке своего товарища и действительно считал, что Шаламова заставили написать это письмо. Слова о «насилии» над Шаламовым звучат у Лесняка рефреном шаламовской же реплики в диалоге, состоявшемся в Москве уже после выхода номера Литгазеты: (Шаламов)— «…Пустили, сволочи, рассказы в разлив и на вынос. Если бы напечатали книгой! Был бы другой разговор... А то по одному-два рассказа. И книги нет, и здесь все дороги закрыты. (Лесняк) «Ну хорошо, — сказал я ему, — я понимаю тебя. Но что там написано и как там написано? Кто поверит, что писал это ты? — (Шаламов)  Меня никто не заставлял, никто не насиловал! Как написал — так написал. Красные и белые пятна пошли по его лицу. Он метался по комнате, открывал и закрывал форточку. Я постарался его успокоить, сказал, что верю ему. Сделал все, чтобы от этой темы уйти»[88]. Не будем придираться к словам. Сергей Гродзенский, сын Якова Гродзенского, многократно нами упомянутого, замечал по поводу реакции на письмо Шаламова в московских диссидентских кругах: «Помню гневную реакцию знакомых ветеранов ГУЛАГа на поступок Шаламова. Слышал, что кто-то, не ограничившись разрывом отношений с ним, уничтожал когда-то подаренные им книги и фотографии. Думаю, будь жив отец, он, человек либеральный и сам хлебнувший горя, не осудил бы Шаламова».[89] Так вот, ни уничтожения подаренных ранее книг, или фотографий, ни разрыва отношений, ни слов «Варлам Шаламов умер» со стороны Лесняка не было и быть не могло[24]. Чтобы в этом убедиться, опять-таки достаточно непредвзято прочитать его очерк «Письмо» в составе воспоминаний о Шаламове. Другой вопрос – вывод Лесняка о недобровольности поступка Шаламова, которому якобы дали подписать уже готовый текст, не может быть принят в свете открывшихся документов и фактов.

Мы в данном тексте кратко рассмотрим эти обстоятельства протестного письма Шаламова в ответ на неавторизованный выход его рассказов в «Посеве» и «Новом журнале», подключая к анализу материалы из архива писателя. Сам автор в записных книжках, в частности, указал: «К сожалению, я поздно узнал о всем этом зловещем “Посеве” — только 25 января 1972 года от редактора своей книги в “Советском писателе”, а то бы поднял тревогу и год назад. При моей и без того трудной биографии только связи с эмигрантами мне не хватало»[90]. Эту фразу дополняет дневниковое свидетельство драматурга А.К. Гладкова, обсуждавшего с Шаламовым данную тему: «28 февраля 1972. <…> еду к Шаламову. Он рассказывает мне историю своего письма в редакцию. Как я и думал, у него заблокировали книгу стихов в «Советском писателе» и цикл стихов в «Литгазете». При выяснении причин узнаёт, что всё упирается в Союз писателей. Он не член Союза. Разговор с Марковым—   Мы вас примем, но вот вас всё печатают за рубежом. Мы знаем, что Вы сами не передаете, что это делается без разрешения, но напишите мне об этом, а я покажу это письмо в приемной комиссии <…> В.Т. написал, Марков передал письмо, выбросив обращение и один абзац, в «Лит.газету»[91]. По-видимому, на основании этой дневниковой записи появилось суждение, что письмо Шаламова в редакцию Литгазеты, дескать, на деле адресовано … чиновникам из приемной комиссии Союза, которых надо убедить, что «проблематика Колымских рассказов» снята жизнью», точнее, так теперь думает Шаламов – соискатель членства в СП СССР. 

Именно эта фраза из шести слов –  «Проблематика «Колымских рассказов» давно снята жизнью» – вызвала настоящую душевную боль Лесняка, и не его одного. Тридцать лет назад В.В. Есипов объяснял ее «трезвой констатацией того, что актуальность лагерной темы в определенной мере снижена»[92]. С этим можно было бы тогда согласиться, будь она произнесена в период XXII съезда, а не после ввода войск в Чехословакию, и многочисленных судебных процессов над «диссидентами»  1960-х – 1970-х годов. В последнем тексте, посвященном этой теме: «Я честный советский писатель» (Шаламовский сборник, выпуск 6, 2023 г.), В.В. Есипов не упоминает данную «трезвую констатацию», видимо осознав-таки ее малоубедительность.

Анализ черновиков шаламовского письма в «Литературную газету» показывает, что дело обстояло сложнее и гораздо трагичнее. Если начать с деталей, то Г.М. Марков, первый секретарь правления СП СССР, был не единственным и, возможно, не первым адресатом Шаламова. В архиве писателя имеются черновики писем в адрес Н.В. Лесючевского, П.Н. Демичева, А.Б. Чаковского, Б.Н. Полевого, Г.М. Маркова, написанные 14-15 февраля 1972 года (около 30 листов). Многочисленные авторские правки в черновиках и подборы формулировок исключают версию, что Шаламов подписал и направил в Литературную газету заранее заготовленный кем-то текст. Другой вопрос, почему Шаламов вообще начал диалог с литературными чиновниками, от которых (кроме, возможно, Бориса Полевого) он вряд ли мог ожидать сочувствия и взаимопонимания. Более того, в последний день перед выходом номера «Литгазеты» от 23.02.72 г. Шаламов пытался дополнить текст письма, указав про переводы «Колымских рассказов» на Западе, которые «были написаны 15 лет назад и сданы в советские издательства более 10-ти лет назад». Фрагмент не вошел в опубликованный текст «Литературной газеты» либо по причине его опоздания к верстке номера, либо потому, что редакция не сочла необходимым привлекать излишнее внимание читателей к «Колымским рассказам», – «художественной прозе, не претендующей на документальность». Внимания заслуживает личное письмо Шаламова Борису Полевому главному редактору журнала Юность, с которым сложились долгие деловые отношения. Касательно журнала «Посев» Шаламов пишет: «Прошу Вас верить, что я никогда не вступал ни в какие в контакты с издателями этого презренного антисоветского листка. Как бы ни сложилась моя судьба, (курсив наш – М.Г.) я отдаю себе полный отчет о значении 20-го съезда партии в моей личной жизни и жизни всей страны. Проблемы Колымских рассказов сняты самой жизнью».  Еще более точно смысл «как бы ни сложилась моя судьба» выражен в черновом варианте письма в ЛГ, адресованном Г.М. Маркову: «…Зачем же им понадобился я в свои шестьдесят пять лет? Для нового костра? Для нового судебного процесса? <…> Проблематика «Колымских рассказов» давно снята жизнью <…> (Курсив наш, М.Г.). Нельзя не заметить, что в данном контексте фраза «проблематика Колымских рассказов давно снята жизнью» не имеет того мировоззренческого характера «отречения», какой ей придавали и придают ангажированные комментаторы. Она как минимум ситуативна и требует знака вопроса: либо новый судебный процесс – возврат к сталинизму, либо «проблематика снята жизнью». Смысл этой ситуативности также объясним. Одним из побудительных факторов письма в «Литгазету» могла быть публикация в 1967 году шаламовского анонимного текста «Письмо старому другу», где автор, хотя и со знаком вопроса, но говорит о половинчатых «покаяниях» государства за сталинизм на XX и ХXII съездах. Тем не менее, этот текст был признан антисоветским на суде над А. Гинзбургом и Ю. Галансковым – составителями «Белой книги» по делу А. Синявского и Ю. Даниеля, которых брежневская «фемида» в лучших сталинских традициях пыталась представить «отщепенцами», связанными с зарубежными антисоветскими диверсионными центрами. Гинзбургу и Галанскову инкриминировалась связь с «Посевом», засылавшим в СССР свою нелегальную агентуру. Элементарный здравый смысл должен был подсказать Шаламову, что неоднократное появление его рассказов в изданиях «Посева» может быть легко увязано КГБ с делом о «Белой книге», где находился и его авторский текст, и которая в силу не зависящих от него обстоятельств была издана в том же издательстве «Посев». Это в 1970-е годы было достаточно для полицейского преследования и новой судебной «амальгамы», которые 65-тилетний писатель вряд ли смог перенести. Единственно правильным решением в такой ситуации было превентивно, жестко и публично отмежеваться от «Посева», с которым он действительно не вступал и не собирался вступать ни в какие контакты. И деморализованным просителем Шаламов здесь совершенно не выглядит. По документам видно, что он ведет свою линию: 1. его колымская проза давно предложена советским издательствам и лежит там многие годы, 2. в контакты с «Посевом» он не вступал, поэтому перед законом он чист, 3. если «проблематика сталинизма снята жизнью» (курсив наш М.Г.), то юридических претензий со стороны государства к нему нет и быть не может, о чем он публично заявляет. Возвращаясь к членству Шаламова в Союзе писателей, надо сказать, что в черновике обращения к Г. Маркову действительно есть преамбула «Я подал заявление в члены Союза писателей СССР и считаю себя обязанным обратиться к Вам по одному острому и важному вопросу», позже исключенная из текста письма. Она носит формально канцелярский характер и больше не повторяется.

Всех указанных выше обстоятельств Лесняк, очевидно не знал. Тем не менее, он констатирует, что Шаламов не читал тамиздата, не слушал зарубежных радиоголосов и не вступал в контакт с эмигрантскими изданиями.  Очерк «Письмо» Лесняк заканчивает фразой, близкой к мотивам шаламовского письма в Литгазету: «удивительно, что честные, правдивые, во многом автобиографичные колымские рассказы Шаламова, написанные кровью сердца, не были изданы у себя дома. Сделать это было разумно и необходимо для освещения прошлого, дабы спокойно и уверенно можно было идти в будущее»[93].

 

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

 

Подводя итог, считаем уместным повториться: воспоминания Бориса Лесняка о Варламе Шаламове хотя и не представляют собой строгой хронологической последовательности, но во всей шаламовской мемуаристике держат первое место по длине временнóго промежутка, отраженного в них. Больший временной интервал общения у Шаламова был, вероятно, с Яковом Гродзенским – они знали друг друга с 1920-х годов. Но во-первых, в их контактах был почти двадцатилетний (лагерный) перерыв, во-вторых, Гродзенский, к сожалению, не оставил развернутых воспоминаний. Если вернуться к воспоминаниям Лесняка, то не только сам их текст, но выход за его пределы (с учетом того, что в них  не было включено и то, что стало известно спустя время после их написания) поднимает много серьезных проблем шаламововедения. Уже сейчас (и мы постарались показать это выше) литературоведы, изучающие и само творчество Шаламова, и его творческий метод, высоко оценивают критические оценки его другими колымчанами-писателями: и Борисом Лесняком, и Георгием Демидовым. Эти последние помогают лучше понять творческую лабораторию Шаламова. Противоречивые же высказывания критиков, на наш взгляд, пробуждают дополнительный и вполне оправданный интерес со стороны тех, кто как исследователь или как читатель познает литературу ГУЛАГа. На наш взгляд, ее целостному восприятию и сопоставлению авторов по уровню до сих пор мешает неравномерность издательского пространства. В нем, с одной стороны, есть «раскрученные» со времен «тамиздата» тексты Солженицына, Евгении Гинзбург, достаточно известная (и экранизированная) проза  Шаламова, а с другой стороны – в этом же пространстве существует роман Г.А. Воронской «Северянка», сопоставимый, на наш взгляд, по силе с колымской прозой Шаламова. Однако ознакомиться с ним могут лишь усидчивые посетители читальных залов крупных библиотек (в виртуальном пространстве он не представлен). По сути, только в последние годы читатель имеет возможность познакомиться с собранием сочинений шаламовского товарища по несчастью (и критика) Георгия Демидова. Эта неравномерность, вкупе с различным эмоциональным восприятием и политическими приоритетами читателя, вольно или невольно создала иерархию «лагерной литературы» с кумирами  наверху и «нераскрученными» или позабытыми авторами внизу, которым по разным причинам не повезло с переизданием. Думается, когда,  наконец, этот «издательский перекос» будет ликвидирован или хотя бы выровнен, то критика, обиды, взаимные претензии авторов – узников ГУЛАГа будут все одинаково на виду и станут восприниматься более спокойно чем сейчас. Более спокойно будет восприниматься и отход от «житийного жанра» в биографиях узников ГУЛАГа. Их судьбы (ничуть не меньше, чем судьба Пушкина под пером В.С. Соловьева) были судьбами живых людей со всеми плюсами и минусами человеческой натуры и, наконец, с физическими и ментальными недугами также. Критики называют воспоминания Лесняка субъективными, о чем спору нет, субъективными являются любые воспоминания. С чем категорически не могу согласиться я – это с тем, что Лесняк (в своей субъективности) оценивал Шаламова «свысока», «завидовал его литературному таланту» и старался намеренно его принизить. Думаю, что любой читатель оценит данные сентенции по достоинству, имея возможность ознакомиться с текстом книги Б.Н. Лесняка без излишних посредников и комментаторов.  Мы со своей стороны, отталкиваясь как от личных впечатлений, полученных от общения с Лесняком, так и от доступных нам текстов и переписки, старались подчеркнуть именно равенство, связавшее двух бывших лагерников-медиков. Именно оно позволило сохранить их связь на протяжении трех десятилетий сложного и печального ХХ века.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ

[1] Виленский С.С. От издателя.// Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.  – Возвращение. 2016. С. 11.

[2] Паникаров И.А. Об авторе./ Лесняк Б.Н. Я к Вам пришел!- Магадан.- 1998. С. 5

[3] Есипов В.В. «Ни один мой рассказ, ни одна строка стихов не может служить против советской власти» (комм) //Шаламовский сборник. Вып. 6. М. 2023. С. 27-28.

[4] Сиротинская И.П. Нет мемуаров, есть мемуаристы// Мой друг Варлам Шаламов. М. 2006.С. 154

[5] Неклюдов С.Ю. Варлам Шаламов в московской повседневности/ Беседа В.В. Есипова и С.М. Соловьева с С.Ю. Неклюдовым. Знамя. 2023. - № 11,- с. 165-189, Шаламовский сборник. Вып. 6. М. 2023. С.244.

[6]Виленский С.С. От издателя.// Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.  – Возвращение. 2016. С.11-12.

  [7] Шаламов Варлам. Из глубины. Мысли и афоризмы. М.- СПб.-: Летний сад, Университетская книга. 2016. С.37

  [8] Перевал Подумай. Афоризмы, изречения, высказывания отечественных и зарубежных авторов. Отбор, составление и комментарии Б.Н. Лесняка. Магадан 2002, с. 5

  [9] Медики все еще шутят. 160 страниц смехотерапии или универсальное пособие от аллергии на нашу жизн.. М., Медицинский вестник. 1999. С. 86

  [10] Перевал Подумай. С. 8

  [11] Лесняк Б.Н. Снежный заповедник: стихи с картинками про северных зверей и птиц. Магадан. Новая полиграфия. 2006.  С. 3, 7, 18-20

  [12] Черновик письма хранится в архиве автора

  [13] Внутренняя рецензия на «Очерки преступного мира» и «Рассказы ранние и поздние» для издательства «Советский писатель».

[14] См. в частности:Соловьев Сергей «Штурм неба»: Варлам Шаламов — человек 1920-х годов

[15] Перевал Подумай С. 57-58

  [16] Там же, С. 61

  [17] Шаламов В.Т. Стихотворения и поэмы: в 2 т. Т. 2.\ СПб: Издательство Пушкинского дома; Вита Нова, 2020. С. 409- 411.

  [18] Там же, С. 411

  [19] Шаламов В.Т. Надгробное слово/ Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.1. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С. 419-419.

  [20] Н. Березовская, 1940 г.Упрощенный метод определения витамина С в хвое и хвойных настоях.

  [21] Е.В. Зубарева. Сезонная изменчивость содержания витамина с в хвое сосны обыкновенной в условиях г. Красноярска// Вестник КрасГАУ. 2013. №4. С 70-73.

  [22] Макаров А.А. Лекарственные растения Якутии. Якутск, Якуткнигоиздат, 1970. С. 159-160.

  [23] Б.Н. Лесняк. Письма Варлама Шаламова/  Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму.  М.; Возвращение. 2016. С. 232

  [24] Шаламов В.Т. Красный крест. Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.1. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С.181.

  [25] Письмо хранится в архиве автора.

  [26] Виленский С.С. От издателя.// Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.  – Возвращение. 2016. С.12

  [27] Сиротинская И.П. Мой друг Варлам Шаламов. М. 2006. С. 167.

[28] Алпатов В.М. Николай-Николас Поппе. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1996. С.3.

[29] Есипов В.В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей: сер. Биогр. Вып.1374) С. 184- 185.

  [30] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016. С.201-202

  [31] Савоева Н.В. Я выбрала Колыму/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму.  М.; Возвращение. 2016. С.331.

  [32] Есипов В.В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей: сер. Биогр. Вып.1374) С.182.

  [33] Есипов В. Варлам Шаламов и его современники. – Вологда: Книжное наследие, 2007.С. 191.

  [34] Здесь и далее в таблице переписка Б.Н. Лесняка и В.Т. Шаламова дается по: Лесняк Б.Н. Письма Варлама Шаламова/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму.  М.; Возвращение. 2016. С.234-251.

  [35] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.215.

  [36] Там же С.225.

  [37] Лесняк Б.Н. Верхний Ат-Урях/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С. 64.

  [38] Горбачевский Ч.А. Каторжная Колыма и поэтика памяти. Монография. Челябинск. Библиотека А. Миллера. С. 123-134.

  [39] Там же. С. 129.

  [40] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.218.

  [41] Сиротинская И.П. Нет мемуаров, есть мемуаристы// Мой друг Варлам Шаламов. М. 2006.С.154-156.

  [42] Головизнин Марк. Образ революции и революционера у Варлама Шаламова. К столетию со дня рождения Варлама Шаламова. Материалы конференции. — М.,2007. — С. 318-327.

[43] Шаламов В.Т. Переписка /Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.6. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С/ 344.

  [44] Михаил Львович Левин. Жизнь, Воспоминания, творчество. ИПФ РАН. Нижний Новгород. 1995.С. 54.

  [45] Неклюдов С.Ю. Варлам Шаламов в московской повседневности/ Беседа В.В. Есипова и С.М. Соловьева с С.Ю. Неклюдовым. Знамя. 2023. - № 11,- с. 165-189. Шаламовский сборник. Вып. 6. М. 2023. С.243.

  [46] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.219.

  [47] Соловьев С.М. Неизбежность одиночества. Варлам Шаламов и идеологическая традиция.

[48] Неклюдов С.Ю. Варлам Шаламов в московской повседневности/ Беседа В.В. Есипова и С.М. Соловьева с С.Ю. Неклюдовым. Знамя. 2023. - № 11,- с. 165-189, Шаламовский сборник. Вып. 6. М. 2023. С.205-206.

  [49] Клюшников С.А. Болезнь Гентингтона – особенности клинического синдрома, молекулярные механизмы развития, перспективы лечения.

  [50] Головизнин Марк. Чем болел Шаламов. Попытка реконструкции «Anamnesis morbi». Шаламовский сборник. Вып. 6. Вологда, Новосибирск. Common place, 2017. С. 623-624.

  [51] Лесняк Б.Н. Письма Варлама Шаламова/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму.  М.; Возвращение. 2016. С.235.

  [52] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.204.

  [53] Головизнин Марк. Чем болел Шаламов. Попытка реконструкции «Anamnesis morbi». Шаламовский сборник. Вып. 5. Вологда, Новосибирск. Common place, 2017. С.613-615.

  [54] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.203, 204, 220.

  [55] Гасенко К.А., Арсланова А.В.. Болезнь Гентингтона в психиатрической практике//. Журнал неврологии и психиатрии им. С.С. Корсакова 2021, т. 121, №6, с. 81-86.

  [56] С.А. Клюшников, Е.Н. Юдина, С.Н. Иллариошкин, И.А. Иванова-Смоленская. Психические нарушения при болезни Гентингтона. Неврология, нейропсихиатрия, психосоматика. 2012; 4(2S): 46-51.

  [57] Левин Михаил. Варлам Шаламов. Воспоминания лечащего врача. Шаламовский сборник. Вып. 4. М.Литера. 2011. С. 55-57.

  [58] Сиротинская И.П. Нет мемуаров, есть мемуаристы// Мой друг Варлам Шаламов. М. 2006.С.150.

  [59] Зайвая Л. В. Воспоминания о Шаламове.

  [60] Там же.

  [61] Шаламов В.Т. Перчатка/ Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.2. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С.310.

  [62] Шаламов В.Т. Все или ничего. Эссе и заметки. Записные книжки/Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.5. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2005. С.329.

  [63] Шаламов В.Т. Я.Д.Гродзенский (наброски воспоминаний) Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.7, дополнительный. М-ТЕРРА Книговек. 2013. С.410.

  [64] В.С. Соловьев. Судьба Пушкина/ Владимир Сергеевич Соловьев. Философия искусства и литературная критика. М. 1991. С. 278.

  [65] Шаламов В.Т. Переписка /Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.6. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2005. С.354-355.

  [66] Варлам Шаламов. Я.Д. Гродзенский (наброски воспоминаний) Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.7, дополнительный. М-ТЕРРА Книговек. 2013. С.412.

  [67] Там же. С. 409.

  [68] Шаламов В.Т. Гродзенский Из воспоминаний. Шаламовский сборник. Вып.5. Вологда/Новосибирск. Common.place.2017.C.162-163.

  [69] Там же.

  [70] Шаламовский сборник. Вып. 1. Вологда. 1994. С.5.

  [71] Варлам Шаламов. Жук. Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.7, дополнительный. М-ТЕРРА Книговек. 2013. С. 103.

  [72] Варлам Шаламов. Глухие. Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.7, дополнительный. М-ТЕРРА Книговек. 2013. С.75-76.

  [73] Гасенко К.А., Арсланова А.В.. Болезнь Гентингтона в психиатрической практике//. Журнал неврологии и психиатрии им. С.С. Корсакова 2021, т. 121, №6, с. 81-86.

  [74] Шаламов В.Т. Серафим. Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.1. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С.154.

  [75] Cухарски Тадеуш Варлам Шаламов и польская литература.

[76] Готлиб А.С. Нарративная медицина глазами российских врачей. Попытка эмпирического анализа.  Вестник Сам. Г.У.. 2010. Т. 5 (79) С. 64-70.

  [77] Здоровая агрессия: 5 способов справиться со злостью

  [78] Шаламов В.Т. Стихотворения. Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.3. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С.275.

  [79] Шаламов В.Т. Черная мама. Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.4. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С.517-520.

  [80] Лесняк Б.Н. Верхний Ат-Урях/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.47-48.

  [81] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.219.

  [82] Шаламов В.Т. Все или ничего. Эссе и заметки. Записные книжки/Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.5. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2005. С.328.

  [83] Есипов В.В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей: сер. Биогр. Вып.1374) С.302.

  [84] Шаламов В.Т. Вставная новелла. Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.4. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2004. С. 623-624.

  [85] Лесняк Б.Н. Письма Варлама Шаламова/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму.  М.; Возвращение. 2016. С.247-248.

  [86] Есипов В.В. «Я честный советский писатель». (Еще раз о письме В.Т. Шаламова в Литературную газету) Шаламовский сборник. Вып. 6. М. 2023. С. 317.

  [87] Есипов В.В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей: сер. Биогр. Вып.1374) С.301-302.

  [88] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.207-208.

  [89] Гродзенский С.Я. Воспоминания об Александре Солженицыне и Варламе Шаламове. 2-е изд. М. проспект. 2018. С. 87.

  [90] Шаламов В.Т. Все или ничего. Эссе и заметки. Записные книжки/Варлам Тихонович Шаламов. Собрание сочинений в 6 томах. Т.5. М-ТЕРРА Книжный клуб. 2005. С 355.

  [91] Михеев М.Ю. Одержимый правдой: Варлам Шаламов — по дневникам Александра Гладкова.

[92] Есипов В.В. Традиции русского сопротивления. Шаламовский сборник. Вып. 1. Вологда. 1994. С. 193.

  [93] Лесняк Б.Н. Варлам Тихонович Шаламов/ Борис Лесняк. Я К Вам пришел. Нина Савоева-Гокинаева. Я выбрала Колыму. – М.; Возвращение. 2016 С.208.

---

---

Все права на распространение и использование произведений Варлама Шаламова принадлежат А.Л.Ригосику, права на все остальные материалы сайта принадлежат авторам текстов и редакции сайта shalamov.ru. Использование материалов возможно только при согласовании с редакцией ed@shalamov.ru. Сайт создан в 2008-2009 гг. на средства гранта РГНФ № 08-03-12112в.