Александр Кушнер

Шаламов и Пруст

В 2001 году в связи с выходом книги «Пруст в русской литературе» была написана мною и тогда же напечатана статья «Наш Пруст». Но ни я, ни составители книги – а в ней шла речь об отзывах, скептических и восторженных, Андрея Белого, Горького, М. Алданова, Г. Адамовича, В. Вейдле, Пастернака, Мандельштама, Цветаевой, Набокова, Бунина, Бердяева, Г. Газданова, Георгия Иванова, Ахматовой и других, – не учли, пропустили рассказ В. Шаламова «Марсель Пруст» в его колымской эпопее. Ошибка объясняется просто: рассказ был прочитан давно (в России он впервые опубликован в № 6 журнала «Знамя» за 1989 год), и теперь просто в голову не пришло искать у Шаламова какое-либо упоминание о Прусте: уж слишком велика пропасть между этими двумя авторами, их человеческим опытом и судьбой.

Герой шаламовского рассказа после всех лагерных мытарств, рудников и лесоповаловполучает передышку – работает фельдшером в лагерной больнице. Четвертый том прустовского романа получил с воли другой лагерный фельдшер – Калитинский. «Калитинский и я – мы оба вспоминали свой мир, свое утраченное время. В моем времени не было брюк гольф, но Пруст был, и я был счастлив читать «Германта». Я не пожелал спать в общежитии. Пруст был дороже сна. Да и Калитинский торопил».

И вот горе – книга пропала. Она была положена на скамью в огромном больничном дворе – и кто-то ее украл. «Кто будет читать эту странную прозу, почти невесомую, как бы готовую к полету, где сдвинуты, смещены все масштабы, где нет большого и малого? Перед памятью, как перед смертью, – все равны, и право автора запомнить платье прислуги и забыть драгоценности госпожи. Горизонты словесного искусства раздвинуты этим романом необычайно. Я, колымчанин, зэка, был перенесен в давно утраченный мир, в иные привычки, забытые, ненужные. Время читать у меня было. Я – ночной дежурный фельдшер. Я был подавлен “Германтом”. С “Германта”, с четвертого тома, началось мое знакомство с Прустом».

Страшная фабула рассказа на Прусте не задерживается: выясняется, что книгу украла заключенная санитарка Нина Богатырева, к которой рассказчик испытывал явную симпатию: по-видимому, и он ей был небезразличен, они сидели на скамье, между ними возник «печальный и тревожный разговор». Но Нина, чья лагерная судьба зависит от ее покровителя, фельдшера Володи, прожженного «таежного волка» («делишки с блатными, взятки врачам»), идет на кражу: книга нужна Володе для продажи, из нее выйдут хорошие карты. А сама Нина попадает в вензону (лагерь для венерических больных) – Володя заразил ее сифилисом.

Тем, кто уверен в никчемности Пруста, в том, что писать ему было не о чем, что писал он о пустяках, не имеющих отношения к русскому человеку и настоящей жизни, стоило бы задуматься над шаламовским рассказом. Шаламову Пруст «дороже сна». Вот, кстати, еще одно и, может быть, решающее различие между Шаламовым и Солженицыным: Солженицын вряд ли стал бы читать Пруста, а уж любимым своим чтением не назвал бы никогда. Я назвал различие решающим, поскольку оно не идейное, а органическое, о «сердце» говорит больше, чем об «уме».

Идейные мотивы и построения для Шаламова значат меньше, чем непосредственный, визуальный, «кожный» опыт; не потому ли и физический труд он не согласен считать спасительным для заключенного, подневольная физическая работа для него ненавистна: через месяц такой работы с тачкой на руднике, с пилой на лесоповале в пятидесятиградусный мороз человек превращается в свою тень и умирает скорей, чем тот, кто сидит в тюремной камереили бараке. Колымский лагерь – это конвейер смерти, и только издевательством, сравнимым с гитлеровским, можно назвать бериевское остроумие с его лозунгом над воротами ада: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства»: «Золотой сезон начинается 15 мая и /287/кончается 15 сентября – четыре месяца». За это время вымирают все. К следующему сезону «основные забойные бригады формируются из новых людей, здесь еще не зимовавших» (рассказ «Татарский мулла и чистый воздух», 1955). Собственно, спорит Шаламов не с Солженицыным: в 1955 году «Один день Ивана Денисовича» еще не был написан; спорит с Достоевским: «…Нет нужды полемизировать с Достоевским насчет преимуществ “работы” на каторге по сравнению с тюремным бездельем и достоинств “чистого воздуха”». Вполне возможно, что Солженицын, в отличие от Шаламова, пошел в своем рассказе за Достоевским: прозы Шаламова он в начале шестидесятых, конечно, еще прочесть не мог.

Для Шаламова спасения не было ни в чем. Разве что в лишней пайке хлеба, в случайно подобранных очистках репы, в случайно оказавшейся в лагерной больнице книге Пруста. Пруст для него – как витамин, способный вернуть умирающего к жизни. Ведь лагерь уничтожает в человеке всё человеческое. «Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те “трудные” условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу у людей, значит, это нужда не крайняя и беда не большая. Горе – недостаточно остро и глубоко, если можно разделить его с другими».

Вот последняя правда, сказанная о человеке.

Незабываем Иван Денисович из рассказа Солженицына. Он для автора примерно то же, что Платон Каратаев для Толстого. Но Шаламов не позволяет себе никаких иллюзий: его Иван Иванович из рассказа «Сухим пайком» (1959), крестьянин, попавший в лагерь, умелец и труженик, лучше других приспособленный к земным тяготам, в конце рассказа вешается ночью «в развилке дерева, без всякой веревки – таких самоубийств мне еще не приходилось видеть».

«Мы научились смирению, мы разучились удивляться. У нас не было гордости, себялюбия, самолюбия, а ревность и страсть казались нам марсианскими понятиями и притом пустяками. Гораздо важнее было наловчиться зимой на морозе застегивать штаны – взрослые мужчины плакали, не умея подчас это сделать. Мы понимали, что смерть нисколько не хуже, чем жизнь, и не боялись ни той, ни другой. Великое равнодушие владело нами. Мы знали, что в нашей воле прекратить эту жизнь завтра же, и иногда решались сделать это, и всякий раз мешали какие-нибудь мелочи, из которых состоит жизнь. То сегодня будут выдавать “ларек” – премиальный килограмм хлеба, – просто глупо было кончать самоубийством этот день. То дневальный из соседнего барака обещал дать закурить вечером – отдать давнишний долг».

По силе анализа, по глубине проникновения в человеческую психологию эти шаламовские заметки напоминают «максимы» и «мысли» французских авторов: Монтеня, Паскаля, Ларошфуко, у которых учился Пруст; только сделаны они на беспрецедентном материале.

Не потому ли для Шаламова таким горем оказалась утрата прустовской книги: получив ее в щадящих условиях лагерной больницы, он медленно вспоминал себя, возвращал «утраченную» душу.

Что же мог прочесть Шаламов в томе «У Германтов» до того, как книгу украли? Может быть, это: «…бабушка, сознавая, что я от нее далеко (герой романа говорит с бабушкой по телефону. – А. К.), и полагая, что я несчастен, сочла возможным не противиться приливу нежности, между тем как обычно в воспитательных целях она ее сдерживала и таила. Голос был ласков, но сколько же в нем было грусти – прежде всего из-за этой самой ласковости, отвеявшей от себя, – как это крайне редко бывает с человеческим голосом, – всяческую строгость, малейший намек на упрямство, на эгоизм; хрупкий вследствие деликатности, казалось, он вот-вот разобьется, изойдет чистым потоком слез; затем, так как он был со мною один, без маски лица, я впервые заметил, что он надтреснут от житейских невзгод».

Великих художников роднит сходство души. Что может быть общего у Пруста и Шаламова? Общего у них больше, чем у Пруста и его развязного, душевно неразвитого персонажа Мореля, больше, чем у Шаламова и бригадира Сергея Полупана, «с открытым лицом и бело- /288/курым чубом под блатаря», каждый день на глазах всей бригады бившего Шаламова «ногами, кулаками, поленом, рукояткой кайла, лопатой. Выбивал из меня грамотность». Стоит подумать и о том, как страдал Шаламов от уголовного лагерного мата, как он его ненавидел и никогда не брал в свои рассказы, в отличие от благополучных маменькиных сынков и папенькиных дочек современной поэзии и прозы.

Пруст в романе рассказывает о том, что значило для его молодого героя знакомство с прозаиком Берготом, художником Эльстиром, как преображался для него мир в присутствии этих людей. В рассказе «За письмом» (1966) Шаламов рассказывает, как он, уже будучи на поселении, отпросился у начальства и на попутных машинах, в лютый мороз, рискуя жизнью, проделал страшный путь по зимней Колыме до Магадана («За письмом», 1966). «На следующий день я постучал в квартиру, вошел, и мне подали в руки письмо, написанное почерком, хорошо мне известным, стремительным, летящим и в то же время четким, разборчивым. Это было письмо от Пастернака».

В конце концов, люди делятся еще и на тех, кто любит и не любит Пруста или Пастернака, – и это деление имеет смысл ничуть не меньший, чем многие другие классификации. Цветаева, любившая их обоих, наверное, согласилась бы с этим утверждением. («Что касается отсутствия больших проблем – искусство заключается не в том, чтобы ставить их, – писала она, – а в том, чтобы уметь давать на них большие ответы. Весь Пруст и есть ответ – откровение»).

Лет десять назад я написал стихотворение, которое приведу здесь:

Нет, хочется верить, что и сегодня в этом смысле все обстоит так же, как лет сорок-пятьдесят назад, до изобретения равнодушными сердцами модной нынче политкорректности. И кто знает, может быть где-то в других садах сидят на скамье Пруст и Шаламов, и Пруст объясняет Шаламову, что такое платье для коктейля, а Шаламов Прусту – что такое алиментарная дистрофия и пеллагра./289/

Все права на распространение и использование произведений Варлама Шаламова принадлежат А.Л.Ригосику, права на все остальные материалы сайта принадлежат авторам текстов и редакции сайта shalamov.ru. Использование материалов возможно только при согласовании с редакцией ed@shalamov.ru. Сайт создан в 2008-2009 гг. на средства гранта РГНФ № 08-03-12112в.