Ирина Сиротинская

[Письмо в альманах «На Севере дальнем» по поводу мемуаров Б.Н. Лесняка]

Уважаемый Владимир Николаевич[1]!

Только сейчас прочла я опубликованные в № 1 альманаха «На Севере дальнем» за 1989 г. воспоминания Б.Н. Лесняка о В.Т. Шаламове.

Я удивилась и огорчилась не только нотами явной неприязни, звучащими в этих «мемуарах», но и искажениями фактов биографии Варлама Тихоновича.

Впрочем, последнее, вероятно, ненамеренно, хотя из этих фактов и делаются выводы далеко идущие: и на «общих работах» Варлам Тихонович пробыл лишь года два, и филоном был («люто ненавидел всякий физический труд, не только подневольный, лагерный – всякий»), словно в лагере был какой-нибудь другой труд, кроме лагерного. Грешно так писать о Варламе Тихоновиче, грешно – о человеке, оставившем в лагерях 17 лет своей жизни, здоровье, непоправимо покалеченном лагерем. Ведь самому Лесняку куда легче дались лагеря, благодаря Н.В. Савоевой. Даже прислуга лагерная была у них – «дневальные». Не надо бы брать такой грех на душу на старости лет – судить Шаламова.

Конечно, настоящей душевной близости с Лесняком у В.Т. не было. Не одобрял он писаний Бориса Николаевича, не считал его талантливым. Наверное, самолюбивый литератор не простил этого суждения Варламу Тихоновичу.

Но по порядку. Неточности начинаются с первой страницы. Хронология крестного пути В.Т. на Колыме такова:

14 августа 1937 г. – Шаламов высадился в бухте Нагаева со сроком 5 лет.

Авг. 1937– дек. 1938 – прииск «Партизан», работа в золотом забое.

Дек. 1938 – арест по «делу юристов», магаданская тюрьма.

Дек. 1938 – апр.1939 – Магаданская пересылка. Тифозный карантин.

Апр.1939 – <авг. >1940 – «Черное озеро», разведка. Пом. топографа, земляные работы, кипятильщик.

Авг. 1940 – янв. 1943 – Кадыкчан. Аркагала. Работа в угольном забое.

Февр.1943 – май 1943 – Джелгала. Штрафной прииск. Общие работы.

Май 1943 г. – Арест.

Июнь 1943 г. – суд в Ягодном. (А не 1942 г., как у Лесняка). Новый срок – 10 лет. За антисоветскую агитацию: он назвал Бунина русским классиком. Почти скелетом после карцера он поступает на витаминную командировку.

Осень 1943 г. – Больница «Беличья». Лежит в палате врача П.С. Калембета.

Декабрь 1943 – лето 1944 г. – прииск «Спокойный». Работа в шахте.

Лето 1944 г. – Ягодный. Арест. Новое дело по доносам. Срок не дают (срок только год назад получен).

<До осени> 1944 г. – «Спокойный», общие работы.

<Осень 1944 г. > – лесная командировка Ягоднинского ОЛПа.

Осень 1944 г. – весна 1945 г. – Больница «Беличья». Лежит в палате врача А.М. Пантюхова. По выздоровлении работает культоргом больницы.

Весна 1945 г. – командировка лесорубов «Ключ Алмазный». Попытка побега.

Лето 1945 г. – Ягодный. Новое дело без срока за побег, штрафной прииск.

Осень 1945 г. – штрафная зона Джелгала, общие работы.

Весна 1946 г. – Сусуман, малая зона, общие работы. (Ожидание этапа на Индигирку).

Весна 1946 г. – встреча с А.М. Пантюховым. Направление на фельдшерские курсы при Центральной больнице для заключенных («23-й километр»).

Дек. 1946 г. – окончание курсов.

1947- 1949 гг. – работа в хирургическом отделении Центральной больницы для заключенных (Левый берег).

Весна 1949 г. – осень 1950 г. – «Ключ Дусканья», фельдшер в поселке лесорубов. Писал стихи – «Колымские тетради».

Осень 1950 г.– 1951 г. – фельдшер приемного покоя Центральной больницы для заключенных.

1951 г., 13 октября – конец срока, освобождение из лагеря.

1952 г. – Барагон, фельдшер.

1952-1953 г. – Кюбюма, фельдшер.

30 сент.1953 г. – Уволен из Дальстроя.

Так что на общих работах Варлам Тихонович провел 1937-1946 гг., из них несколько месяцев в больнице, в чем ему помогли врачи, в том числе и фельдшер Б.Н. Лесняк. Всегда помнил об этом Варлам Тихонович, но в 1972 году последовал разрыв, об этом написана «Вставная новелла» Шаламова. Несколько запамятовал Б.Н.Лесняк причины охлаждения между ним и Шаламовым.

Странно и непонимание законов художественной прозы, проявленное Б.Н. Лесняком.

«Удивлялся своеобразию толкования событий… Не только персонажи рассказов носят разные имена и поворачиваются иными гранями характера, но и сам Варлам Тихонович выступает то от первого лица, то как Андреев, Крист, Голубев…» Чему же тут удивляться? А какие слова употребляет Лесняк! Прямо как в 37 году: «Извращает положительный смысл имевшего место явления…», – это о специальном питании, «спецзаказе», который давался почти умирающим больным. Право, стыдно.

А «пышный вымысел» в «Воскрешении лиственницы», в этом поэтическом символе памяти об умерших? Это – стихи в прозе. Причем здесь вымысел и в чем он?

«Рассказы свои В.Т. писал легко» – это утверждение просто кощунственно звучит. Все его рассказы прокричаны в слезах, в боли. Это – возвращение душой в ад. Впрочем, об этом он сам сказал в письме ко мне, опубликованном в журнале «Новый мир» № 12 за 1989 г.

Кстати, рассказ «Огонь и вода» имеет варианты, правился серьезно даже после перепечатки, и в окончательном варианте называется «Укрощая огонь».

«Бесполезных знакомств Варлам не поддерживал»! Да он, бедняга, как раз полезных знакомств никогда не умел поддерживать!

Я сама была вполне «бесполезным» его знакомством, но сколько внимания он уделил мне с 1966 года до последних дней своей жизни.

Он никогда не переоценивал литературное значение Пастернака. Никогда.

О Пастернаке написано им несколько вариантов воспоминаний в 1960-1970-е годы, но ни в одной строке, ни в одной записи он не отошел от своей оценки Поэта. Другое дело – личность Пастернака. Тут оценки Варлама Тихоновича менялись. Неоднозначны отношения В.Т. с Солженицыным, Н.Я. Мандельштам. И тут не стоит судить Варлама Тихоновича Лесняку, очень мало об этом знавшему.

Как немилосердно перепечатывать письмо 1972 года! Такое впечатление, что Лесняку все время хочется уколоть Варлама Тихоновича!

Зачем так уверенно говорить, что Варлам Тихонович «не слушал голосов, не читал самиздата»? Что за пустяки! Конечно, сам не слушал по причине глухоты, но знал, что передают его рассказы, конечно, читал самиздат, особенно в 1960-е годы, писал рецензии на него (на А. Марченко, например). В архиве его остались кое-какие рукописи самиздатские (О. Адамовой-Слиозберг) и др. Смешно говорить, что он ничего не читал, когда вся Москва читала. И о публикациях его вещей за рубежом ему говорили, но денег за них он не получал – это верно.

Просто с Б. Лесняком он был осторожен в беседах, а «Вставная новелла» поясняет причины этой осторожности.

Как же излишне безапелляционно пишет Лесняк о Г.И. Гудзь. Тут все было много сложнее. Любовь не могла перешагнуть через 17 лет разлуки. Кто может судить в этой беде?

С Солженицыным В.Т. познакомился в 1962 году (сохранилась запись Варлама Тихоновича об этой первой встрече в редакции «Нового мира»).

В Солотче у Солженицына он побывал по его приглашению в 1963 году (это тоже есть в переписке). Отношения тогда с Солженицыным были совершенно на равных, даже В.Т. чувствовал себя старше – и опытом жизни, и опытом литературным, так что у Лесняка несколько смещены тут акценты.

Что касается 60-х годов, то Варламу Тихоновичу, действительно, жилось трудно. Он развелся в 1965 году с О.С.Неклюдовой, Сережину[2] комнату перегородили, и из нее получились две крохотных комнатушки метров по 7-8. В.Т. говорил мне, что попросил разрешения у Лесняка работать (писать) в его пустой <московской>квартире (не жить, а только работать, какие тут нужны разрешения собрания?), но Лесняк ему в этом отказал.

В больнице Боткина В.Т. лежал в 1957 году, а не в 60-е годы. Тогда и была ему оформлена пенсия в 260 р., а потом – 43 р.50 коп.

Лесняк кое-что упускает в истории своего разрыва с В.Т.Шаламовым, сводя дело лишь к рецептам на нембутал.

Теперь, когда опубликованы воспоминания Б.Н.Лесняка, я думаю, просто необходимо дать высказаться и самому Варламу Тихоновичу[3].

1989

Постскриптум

Несколько слов о мемуарах, появляющихся сейчас в прессе. Хотелось бы уточнить некоторые сообщаемые авторами мемуаров сведения, чтобы не возбуждать недоумение будущих исследователей.

В «Дне поэзии-1988» (М.,1988) опубликован отрывок из воспоминаний Б.Н. Лесняка, где он сообщает, что Варлам Тихонович два с лишним года отдыхал в Центральной больнице Севлага. Это недоразумение: Н.В. Савоева и ее муж Б.Н. Лесняк не запомнили, что В.Т. дважды поступал в эту больницу: осенью 1943 года (и в декабре этого года он уже был на прииске «Спокойный»), летом 1944 года на него заводилось новое «дело» [вписано:«конец войны я встретил на “Спокойном”»] и только весной 1945 года он опять попал в больницу Севлага, где и пробыл до осени 1945 года. Ранней осенью 1945 года он находился на ключе «Алмазный», откуда бежит и на него заводится новое дело, а с осени 1945 года он находится на спецзоне «Джелгала». В общей сложности в больнице Севлага В.Т. пробыл около 7 месяцев, что действительно много. И он всегда повторял, что Н.В. Савоева и Б.Н. Лесняк – это те люди, которые помогли ему на Колыме. Неточности воспоминаний Б.Н. Лесняка легло объяснимы: главный врач больницы и штатный фельдшер, привилегированные люди на Колыме, не могли упомнить точных дат появления и ухода лагерных доходяг.

Еще одно. Несколько неловко даже читать Б.Н. Лесняка, обличающего «филонство» В.Т. [зачеркнуто: «лютую ненависть к лагерному труду»]. Ведь кроме принудительного труда заключенных там, на Колыме, В.Т. и не знал никакого другого в это время. Нехорошо становиться в столь назидательную по отношению к В.Т. позу людям, которые пользовались на Колыме трудом заключенных-«дневальных», а проще говоря – бесплатной домашней прислуги.

Непонятно, на чем основано умозаключение Б.Н.Лесняка об отвращении В.Т. ко всякому труду. Между прочим, труд писателя – это и физический труд, не говоря о психологической нагрузке, которую испытывал В.Т., работая над «Колымскими рассказами». «Все мои рассказы прокричаны», – писал он. Ел.А. Мамучашвили, хирург, с которой работал В.Т. в больнице на Левом береге, вспоминает, каким отличным фельдшером был В.Т., «хозяином» в хирургическом отделении.

Запись 1990 г.

Приложение

Лесняк Борис Николаевич

Его мемуар под претенциозным названием «Мой Шаламов» опубликован в журнале «Октябрь», 1999, №4 [4] и рассчитан на известный эффект: «Кто кого переживет, тот того и перемемуарит». Но прав он в одном — это его Шаламов, увиденный мелким, себялюбивым человеком. Я была знакома с Лесняком, но при первом же знакомстве с удивлением почувствовала, что он мне не нравится, антипатичен весь — от кругленькой маленькой фигурки до интонации разговора о В. Т. — какой-то снисходительной, словно Лесняк все еще был всемогущим фельдшером, фаворитом главврача, а Шаламов — бесправным доходягой.

Б. Н. тоже пописывал рассказы и, видимо, ему они казались ничем не хуже шаламовских. Обманчивая простота прозы В. Т. так и подсказывала графоману: «А я чем хуже?». Тем более что в Магадане охотно публиковали его афоризмы, заметки. И мелкая ложь его: «В парниках на Беличьей выращивали овощи. Все — для больных! Я ни одного помидора не съел!».

Нина Владимировна потрепала мужа по руке: «Да ел ты, ел!».

В. Т. упоминал не раз, что Лесняк не был на общих работах. Медицинская специальность ему помогла в лагере, да и характер он имел обтекаемый, умел приспособиться. Вот и Нине Владимировне Савоевой, человеку горячему, а порой резкому, он сумел оказаться нужным.

— Да, это только благодаря Вам выходят книги,— говорил, улыбаясь скользко, Лесняк.

Я отвечала, что Шаламов сам, своим талантом открывает себе дорогу.

Мемуар свой Б. Н. не давал мне читать в рукописи, и я из опубликованного текста узнала о его «поправках» к лагерной биографии В. Т. Нет, не к документальности стремился этот «свидетель», якобы черпая ее из лагерного дела Шаламова, на которое нет ни одной ссылки. Из его хроники выпадает и спецзона Джелгала, где Шаламов получил третий срок, и прииск Спокойный, а угольная Аркагала выглядит просто курортом, хотя именно там вращал грудью Шаламов египетский ворот на пронизывающем холодном ветру...

Впрочем, хронику жизни Шаламова, в том числе и на Колыме, я привела в книге В. Шаламова «Несколько моих жизней», М., 1996.

В памяти лагерных богов, имевших прислугу (дневального) и живших благоустроенно (см. свидетельство Евг. Гинзбург в «Крутом маршруте»), слились, видимо, в памяти первое и последнее пребывание Шаламова в Беличьей.

Это естественно. Он был лишь одним из доходяг, из многих доходяг.

А может быть, это и намеренная, хотя и напрасная, забывчивость. Хотя что меняет в облике Автора «Колымских рассказов» плюс-минус месяц в аду? Ад — это бесконечность унижения, смерти, голода, холода, которую не понять, не ощутить Лесняку.

Шаламов и не отрицал помощи, которую оказали ему Н. В. Савоева и Б. Н. Лесняк. Лишний кусок хлеба, лишний месяц в больнице — большое, спасительное дело. Но к чему разбавлять доброе дело неправдой, презрительными словами об отвращении к труду доходяги, которого этот благословенный труд убивает... Это безнравственно. А что касается «доноса» на Сергея Лунина, то приведу слова свидетеля — хирурга Е. А. Мамучашвили:

«Разумеется, назвать докладную на имя начальника больницы «доносом» нельзя. Шаламов был покороблен поведением Лунина, в котором было очевидно нарушение дисциплины и медицинской этики».

Распитие медицинского спирта, пьяные оргии, танцы медсестры на столе в голом виде... Шаламов защищал «свою» больницу, свое хирургическое отделение как его старший фельдшер. А Лесняк, кстати, в Центральной больнице для заключенных не работал.

Факты для мемуаров он черпает в текстах Шаламова, только интерпретирует их в своем вкусе...

Ревность к славе Ахматовой... Зависть к Пастернаку... А «взятка» редактору в виде «букетика в портфеле»?! Думаю, что зависть разъедала самого Лесняка.

Просто навязчивый бред какой-то.

Шаламов просто восторженно относился к стихам Пастернака, обожал Блока... Он невообразимо выше был зависти к истинному гению.

Просто обитал на ином уровне сознания, боюсь, недоступном Лесняку. Но читатель, я думаю, ознакомится сам с текстами эссе и переписки Шаламова.

А откровения Лесняка — вроде «писал рассказы легко»!!!

В. Т. в письме ко мне, которое я опубликовала как эссе «0 моей прозе», пишет: «Каждый рассказ, каждая фраза его предварительно прокричана в пустой комнате — я всегда говорю сам с собой, когда пишу. Кричу, угрожаю, плачу. И слез мне не остановить... »

«Легко!» Возвратиться памятью, чувством в те года — страшное напряжение.

Лесняк из тех графоманов, о которых писал В. Т. в «Записках рецензента»: «Почти каждому автору приходится разъяснять, что художественная литература — это искусство, что оно нуждается в выдумке, воображении, что действительность — лишь материал, из которого писатель с помощью художественных средств, с помощью подробностей, взятых из живой жизни, воздвигает свою постройку».

Есть еще и такие вещи как ритм, звуковое своеобразие текста, символы, метафоры и т. д. Поэтому: «Последний бой майора Пугачева», а не «Последнее сражение подполковника Яновского».

Да, по-разному именуются персонажи. Но какое это имеет значение для художественной прозы? Даже самого Лесняка во «Вставной новелле» В. Т. именует Гусляком.

Впрочем, говорить об этом — ломиться в открытую дверь.

Мне жаль Бориса Николаевича. Жизнь его свела с человеком необыкновенным, а он его не увидел. Просто не увидел, даже цвета глаз не заметил. А глаза у Варлама Тихоновича были ярко-голубые, взгляд его был проницательным, одухотворенным. Поистине глаза его были зеркалом души.

Но душу его Лесняк не понял и не мог понять.

Все права на распространение и использование произведений Варлама Шаламова принадлежат А.Л.Ригосику, права на все остальные материалы сайта принадлежат авторам текстов и редакции сайта shalamov.ru. Использование материалов возможно только при согласовании с редакцией ed@shalamov.ru. Сайт создан в 2008-2009 гг. на средства гранта РГНФ № 08-03-12112в.