Анна Гаврилова

Переписка и «Колымские рассказы» Варлама Шаламова: к проблеме соотношения факта и вымысла

Шаламов первым заводит с Борисом Пастернаком разговор о лагере — в письме от 8 января 1956 г. Судя по нему, Шаламова удивляет, что автор «Доктора Живаго» так плохо представляет себе исправительно-трудовой лагерь: как бескрайний, ничем не огороженный участок земли со столбом, на котором написано «ГУЛАГ» и номер лагеря. Критика начинается с фразы из трёх слов: «Лагерь описан неверно»[1]. И дальше — строго: «никаких столбов там не бывает», «прямоугольник арестантов с лицами наружу — не бывает так»[2]. В качестве опровергающих представление Пастернака о лагере примеров приводит зарисовки предельно сгущённой жизни в ГУЛАГе. Все они лягут в «Колымские рассказы». Среди них такой сюжет: «Свитер шерстяной, домашний чей-то лежит на лавке и шевелится — так много в нем вшей»[3].

Рассказ, в который включён этот эпизод, ещё не написан, но Шаламовым уже найдена звуковая основа фразы. Шипящие и свистящие передают ощущение от шуршания, повторы слогов «ше» создают ощущение копошения, а сочетания «св», «шерст», «шн», «жит», «шев», «вш» сплавляют ее в единое целое. Эта фраза претерпит в «Колымских рассказах» эволюцию, в том числе благодаря стремлению автора выбрать более выразительную деталь, и содержащую ещё больше аллитераций, и создающую близкую к поэзии ритмику, а вместе с ней — эмоциональность. Из рассказа «На представку» (1956) домашний узорный шерстяной свитер, которым герой рассказа дорожил так, что пожертвовал ради его сохранения жизнью, переходит в другие рассказы, в том числе — в «Ключ Алмазный» (1959) уже в виде шарфа: «Начальник был парень подвижной, поворотливый. Молодыми глазами, но опытным взглядом оглядел он ряды своих новых работяг. Мой шарф заинтересовал его немедленно. Шарф был, конечно, не шерстяной, а бумажный, но все же шарф, вольный шарф. Шарф был мне подарен в прошлом году больничным фельдшером, и с тех пор я не снимал его с шеи ни зимой, ни летом. Я стирал его, как мог, в бане, но ни разу не сдавал в вошебойку. Вшей, которых много было в шарфе, жарилка бы не убила, а шарф бы украли немедленно. За шарфом моим велась и правильная охота моими соседями по бараку, жизни и работе. Велась и неправильная – любым случайным человеком – кто бы отказался заработать на табак, на хлеб – такой шарф купит любой вольняшка, а вшей можно легко выпарить. Это трудно сделать только арестанту. Но я героически завязывал шарф перед сном на своем горле узлами, страдая от вшей, к которым нельзя привыкнуть, так же как нельзя привыкнуть к холоду»[4]. В тексте выделены аллитерации, образующие единый звуковой рисунок отрывка. Слово «шарф» помимо того, что является частью этой композиции, ещё и задаёт отрывку ритмику и высокую эмоциональность. Повтор является одним из наиболее частых организующих средств в рассказе. По наблюдению Елены Михайлик, этот прием позволяет одновременно формировать фонетический, ритмический и семантический строй периода[5]. Слово «шарф» в приведённом выше отрывке играет роль скрытой внутренней рифмы. 

Более близкий сюжет к тому, что был описан Пастернаку, относится к 1965 году — он лежит в основе рассказа из одного цикла с предыдущим — «Любовь капитана Толли»: «Шарф легко было бы сохранить, но мешали вши. Вшей было в шарфе столько, что шарф шевелился, когда я, чтобы отряхнуть от вшей, снимал шарф на минуту и укладывал на стол у лампы»[6]. В одной фразе содержится ещё больше аллитераций, чем в той, что выслана поэту: «шарф, «хр», «ша», «вш», «вш», «шарф», «шарф», «шев», «вш», «сн», «шарф». Из приведённых отрывков видно, как преобразился звуковой и ритмический рисунок от трансформации свитера в шарф. Исходя из приведённых сравнений, можно говорить о том, что одной из причин преобразования художественных деталей в «Колымских рассказах» является стремление Шаламова к звуковой выразительности, к сближению поэзии и прозы.

Многоплановая художественная деталь – свитер/шарф – в «Колымских рассказах» уже затрагивался в исследованиях Е. Ю. Михайлик[7], Л. Г. Юргенсон[8], В. В. Есиповым[9], Е. В. Волковой[10]. Красный шерстяной свитер убитого, по наблюдению Е. Ю. Михайлик, заставляет вспомнить красную свитку из «Сорочинской ярмарки», приносящую несчастье любому, кто ее коснется. «Представляя события рассказа как проекцию сюжетных линий из классики на лагерную реальность, Шаламов предоставляет читателю возможность рассмотреть незнакомый мир через призму знакомого, освоенного (описанного Гоголем — А.Г.) – которая, однако, лишь подчеркивает контраст между привычным миром и миром “Колымских рассказов”»[11], — отмечает исследовательница. Та же деталь, как заметила Л. Г. Юргенсон, позволяет выделить пары двойников: Барбэ/Шаламов, Шаламов/Рютин, Шаламов/Гаркулов, и таким образом наметить связь между рассказами «На представку», «Надгробное слово», «Июнь», «Май». Этот ряд рассказов можно продолжить. Также образ «шарфа» встречается в поэзии Шаламова («Рыцарская баллада» и «Стихи в честь сосны»). В этих стихотворениях шарф принадлежит прекрасной даме, ради которой сражается рыцарь. Эта смысловая нагрузка усложняет кочующую из рассказа в рассказ художественную деталь – шарф.

В ситуации, когда герой, которому принадлежит шарф, дорожит им как памятью или подарком, шарф приобретает иное значение: он несёт или угрозу смерти (этап в забой) или смерть. В мире «Колымских рассказов» шарф становится роскошью, которую может позволить себе лишь тот заключённый, который уже вышел из состояния не-бытия, и поэтому у него есть физические силы для того, чтобы бороться. Таким образом, борьба за шарф, сопротивление соединяет два образа — рыцаря и заключённого.

Шарф в мире «Колымских рассказов» зачастую является ненужной, лишней вещью, годной лишь для обмена на хлеб. В таком качестве шарф и свитер как художественная деталь выступают в рассказах «Эсперанто» (1965), «Детские картинки» (1959) и «Июнь» (1959), а также в воспоминаниях Шаламова «Несколько слов о Хренове» (1960-е годы)[12] и «Дом Васькова» (б.д.). В «Эсперанто» и «Детских картинках» свитер перечисляется среди ценных вещей, которые в лагере служат не для утепления заключённого, а как высоко ценимый предмет, который можно выменять на хлеб, сахар или масло – наравне с пиджаком или дорогим костюмом. В «Июне» рассказчик избавляется от шарфа как от лишней вещи, «чтоб к аресту не было ничего лишнего из вещей»[13].

В рассказах «Курсы» (1960)  и «Марсель Пруст» (1966) эти детали являются предметом роскоши. Так, в «Курсах» шерстяные свитер и платье – удивительно сохранившиеся вещи, переданные по ленд-лизу в Советский Союз США. Именно такое платье является определяющим в портрете Музы Дмитриевны: «Конечно, в глубину тайги, до приисков, эти подарки не доходили, да и на побережье их постаралось расхватать местное начальство – выпрашивая или просто отбирая у заключенных эти свитеры и фуфайки. Но кое у кого из магаданских жителей остались эти «тряпки». И Муза их сохранила»[14]. В «Марселе Прусте» пересланный женой фельдшера тонкий шёлковый шарф – такой же предмет роскоши, как и бархатные брюки, табак «Кэпстен» и роман М. Пруста «Германт», которому и посвящён рассказ, из этой же посылки: «Ах, жены, дорогие наивные друзья! Вместо махорки – кэпстен, вместо брюк из чертовой кожи – бархатные брюки гольф, вместо шерстяного, широкого двухметрового верблюжьего шарфа – нечто воздушное, похожее на бант, на бабочку – шелковый пышный шарф, свивавшийся на шее в веревочку толщиной в карандаш»[15]. Таким образом, в «Колымских рассказах» шарф и свитер играют роль ненужной обычному заключённому вещи, однако, в мире лагерной больницы они играют иную роль. Трансформация этой роли служит для обозначения границы между миром доходяги и миром работающего в больнице заключённого.

Свитер как художественная деталь переходит из письма только в один рассказ – «На представку» (1956). Эти два образа объединяет несколько характеристик: свитер – тёплая (шерстяная) вещь, которой дорожит протагонист; он не отдаёт эту вещь в стирку, опасаясь кражи, поэтому она полна вшей. После трансформации в художественном мире «Колымских рассказов» свитера в шарф эта деталь приобретает новые характеристики: герой рассказа дорожит шарфом потому, что это подарок или последняя посылка жены; шарф крадут воры или он обменивается героем рассказа. Именно в таком качестве он предстаёт в рассказах «Июнь» (1959), «Май» (1959), «Ключ Алмазный» (1959), «Надгробное слово» ([1960]), «Любовь Капитана Толли» (1965).

Рассмотрим динамику изменения роли шарфа как художественной детали в хронологическом порядке написания рассказов. В рассказе «Июнь» (1959) шарф не играет сколько-нибудь заметной роли, но появляется в кульминационный момент: «старый, но ещё крепкий бумажный шарф»[16] отдаёт товарищам протагонист, прототипом которого является сам Шаламов, – Андреев. Определение «старый» говорит о том, что герой рассказа долго его берёг. Над Андреевым нависает угроза повторного ареста, связанным с необходимостью продлить политическому заключённому подходящий к концу срок – началась война. Способность лжесвидетельствовать против Андреева проводит границу между положительным героем – Чудаковым, и отрицательным – Мишкой Тимошенко. Однако, именно положительный герой мстит за Андреева, сваривая заживо отрицательного героя в бане.

В том же 1959 году был написан парный, следующий за ним в сборнике, рассказ «Май» – об окончании войны. В нём шарф спасает главного героя, Андреева: обменяв шарф на портянки из мешка с взрывчатым аммонитом, герой садится к костру и получает сильные ожоги, а значит, – путь в больницу и избавление от истощающей работы в золотом забое. Этот случай спасёт ему жизнь. Шаламов, прототип Андреева, попав в больницу «Беличья» летом 1945 года, становится в ней культоргом и подсобным рабочим. Медики этой больницы через год помогают Шаламову попасть на фельдшерские курсы, благодаря которым он сумеет пережить лагерный срок на Колыме.

Также к 1959 году относится рассказ «Ключ Алмазный». В основе рассказа – автобиографическое повествование о побеге Шаламова с лесозаготовок на «Ключе Алмазном» осенью 1945 года. Однако, рассказ нельзя назвать автобиографическим в точном смысле этого слова. Бумажный шарф играет важную роль: вокруг него строится интрига рассказа. Шаламов дорожит им, так как шарф – это подарок фельдшера больницы при выписке. Однако, на шарф обращает внимание начальник лесозаготовочной партии, и получает отказ продать вещь ему. Эта лишняя для политического заключённого вещь становится угрозой для его жизни: «За шарфом моим велась и правильная охота моими соседями по бараку, жизни и работе. Велась и неправильная – любым случайным человеком – кто бы отказался заработать на табак, на хлеб – такой шарф купит любой вольняшка, а вшей можно легко выпарить. Это трудно сделать только арестанту. Но я героически завязывал шарф перед сном на своем горле узлами, страдая от вшей, к которым нельзя привыкнуть, так же как нельзя привыкнуть к холоду»[17]. Начальник партии начинает изнурять рассказчика голодом – урезает паёк. Шаламов решается на побег: «Я напряженно думал. Хлеб – основная наша пища здесь. Половину всех калорий мы получаем в хлебе. Приварок же – вещь неопределенная, пищевая ценность его зависит от тысяч разных причин <…> Проценты расторопный десятник вычислял с потолка, конечно. И я дал себе слово: если меня постигнет это лишение хлеба, как метод производственного воздействия, – не ждать. Прошла неделя, во время которой я понял, почему продукты хранятся под койкой у десятника. О шарфе он не забыл»[18]. Рассказчик обменивает у сапожника шарф на пайку хлеба – и уходит на два дня в тайгу – на то время, за которое он доходит до другого лагеря и получает в наказание этап в штрафной прииск. Таким образом, на бумажный шарф, которым дорожит рассказчик, в рассказе «Ключ Алмазный» выменивается единственные за семнадцать лет заключения на Колыме два дня свободы. В «Мае» и в «Ключе Алмазном» шарф, принадлежащий совершенно истощённым героям, играет парадоксальную роль. Герой избавляется от вещи, которая в условиях больших морозов может его немного согреть, ради того, чтобы себя искалечить (сжечь ноги) или обречь на гибель (уйти без оружия в тайгу). Однако, в обоих случаях жертвуя шарфом, заключённый обретает спасение – и не важно, на какой период – в мире «Колымских рассказов», где чаще всего время жизни одного заключённого им самим исчисляется одним днём, преодоление этого порога ценно само по себе.

Следующий рассказ, в котором фигурирует такая деталь, как шарф, - «Надгробное слово», написан примерно в 1960-м году. Шарф – единственная портретная характеристика Барбе: «Все умерли... Николай Казимирович Барбэ, один из организаторов Российского комсомола, товарищ, помогавший мне вытащить большой камень из узкого шурфа, бригадир, расстрелян за невыполнение плана участком, на котором работала бригада Барбэ, по рапорту молодого начальника участка, молодого коммуниста Арма – он получил орден за 1938 год и позже был начальником прииска, начальником управления – большую карьеру сделал Арм. У Николая Казимировича Барбэ была бережно хранимая вещь – верблюжий шарф, голубой длинный теплый шарф, настоящий шерстяной. Его украли в бане воры – просто взяли, да и все, когда Барбэ отвернулся. И на следующий день Барбэ поморозил щеки, сильно поморозил – язвы так и не успели зажить до его смерти…»[19]. Бумажный шарф, который украдут воры, фигурирует в рассказе «Любовь капитана Толли», написанном в 1965 году. Но принадлежит он рассказчику. Шарф, принадлежавший фельдшеру (как в «Марселе Прусте»), был подарен Шаламову при выписке из больницы (как в «Ключе Алмазном»). Однако, судьба шарфа иная, нежели в «Ключе Алмазном»: рассказчик не продаёт его сапожнику, чтобы совершить побег, а его крадут воры в бараке на штрафном прииске «Джелгала». На этом прииске Шаламов работал после побега с осени 1945 до весны 1946 года. Таким образом, шарф в качестве художественной детали связывает три рассказа, и предлагает читателю несколько вариантов развития биографии героев-двойников – Шаламова (рассказчика), Андреева, Барбэ.

Все эти рассказы входят в один цикл – «Артист лопаты». Но, если рассмотреть, какое место они в нём занимают, то налицо отличный от хронологического порядок, и поэтому несколько иная картина. В сборнике рассказы выстроены в следующем порядке: «Надгробное слово», «Любовь капитана Толли», «Июнь», «Май», «Ключ Алмазный». Таким образом, читатель сначала встречает в сборнике Барбэ, потом сюжет, связанный с шарфом, описывается от первого лица – Шаламовым, в парных рассказах о войне – от имени Андреева, и в последнем рассказе – снова от первого лица. Кража шарфа ворами отделена семью рассказами от обмена шарфа на портянки, обмен и продажа сапожнику за пайку хлеба – одним рассказом. Таким образом, анализ использования такой одной художественной детали – шарфа – в «Артисте лопаты» позволяет сделать вывод о существовании нескольких уровней соотнесения рассказов в цикле: при помощи героев-двойников и при помощи вариантов развития сюжета, включённых в цикл.

Как было показано выше, свитер и шарф в качестве художественных деталей связывают рассказы из разных циклов: «На представку» (1956), «Жульническая кровь» (1959), «Детские картинки» (1959), «Ключ Алмазный» (1959), «Курсы» (1960), «Надгробное слово» (<1960>), «Эсперанто» (1962), «Заговор юристов» (1962),  «Любовь капитана Толли» (1965), «Марсель Пруст» (1966), а также стихотворения «Рыцарская баллада» (б.д.) и «Стихи в честь сосны» (1956). Шесть циклов «Колымских рассказов» образуют многоуровневое и полифоническое целое. Рассмотренные нами детали (свитер и шарф) играют композиционную роль как внутри одного цикла, так и между ними. Они связывают разрозненные сюжеты и помогают читателю выявить героев-двойников. Трансформация детали свитер» в образ «шарф» говорит о том, что Шаламов стремился ещё и сообщить прозе поэтическую ритмичность и интонационное богатство. Все эти средства усложнения «Колымских рассказов» сделаны Шаламовым умышленно, чтобы придать прозе ту достоверность, о которой он писал как о достоверности «новой прозы».

Все права на распространение и использование произведений Варлама Шаламова принадлежат А.Л.Ригосику, права на все остальные материалы сайта принадлежат авторам текстов и редакции сайта shalamov.ru. Использование материалов возможно только при согласовании с редакцией ed@shalamov.ru. Сайт создан в 2008-2009 гг. на средства гранта РГНФ № 08-03-12112в.